Дневник Льва Толстого, 12 сентября 1907

Таков один, с одной стороны, ответ на вопрос о том, что делать человеку во время прохождения его в этом мире от одного несуществования к другому?

Другой, с другой стороны ответ на тот же вопрос, еще более ясный и, если можно так сказать, еще более несомненный, это то, что живу я в этом мире для блага, для блага и ни для чего иного, как только для блага. И говорит мне это уже не разум, не случайные мои рассуждения, наблюдения, а не переставая все существо во все время моей жизни. —

Ответ этот так прост и ясен, так сознается всегда и всеми, что он должен бы был [быть] принят всеми и никем никогда не оспариваем. На деле же выходит то, что ответ этот признается справедливым только детьми и самыми простодушными людьми; люди же взрослые, думавшие и наблюдавш[iе] жизнь, признают этот ответ несогласны[мъ] с разумом и наблюдением, — именно то, что люди, полагающие цель своей жизни в благе, не только не достигают его, но большей частью становятся несчастными. Что же это значит? Неужели признать, что та сила, к[отор]ая ввела меня в жизнь, к[отор]ая обусловливает мою жизнь, вложила в меня, во всех нас неистребимую, всегдашнюю потребность блага только для того, чтобы обмануть, измучить нас, заставить нас стремиться к тому, чего мы не можем достигнуть? Неужели основные начала души: разум и желание блага противоположны друг другу, исключают одно другое? Этого не может быть, — всегда отвечало и не может иначе отвечать сердце человеческое. И дѣйствительн[о], этого никогда не было, не могло и не может быть. Разум и желание блага нетолько не противоположны друг другу, не исключают одно другое, а напротив, немыслимы одно без друга[го], дополняют одно другое.

Дело в том, что они кажутся несогласимы только тогда, когда извращено понятие желанi[я] блага, приписываемого личности; извращен и разум, когда он признает возможным такое благо. Извращено понятие желания блага, когда цель этого желания представляется в благе личности. Благо это немыслимо при неизбежности нетолько смерти, разрушающей всякую возможность блага личности, но при существовании борьбы за существован[iе] во всех её видах, при существованi[и] физических страданий, болезней… И эта невозможность была бы совершенно очевидн[а], если бы обман не поддерживался извращенным разумом, к[отор]ый самым[и] разнообразными изворотами не старался бы или скрыть эту невозможность или оправдать ее. Так оправдывают эту невозможность все учения о будущей загробной жизни и вытекшия из этих религиозных учений (хотя и отрицающия их) философския учения о нравственном долге (Кант и его последователи). Также стараются скрыть эту невозможность учения эпикурейския, позитивистов и тех, к[оторые] отчаива[ются] в жизни. Скрывают эту явную невозможность блага личности, кроме рассуждений извращенного разума, еще и самые грубые и простые средства разжигания страстей и притупления, даже искусстве[нными] средствами (одурманивающими веществами) разума.

Так что кажется невозможным благо и противорѣчивы[мъ] это желание блага в человеке с его разумом только п[отому], ч[то] извращены и понятие блага и разум человеческий. Извращено желание блага тем, что основное, главное, составляющее жизнь человѣк[а] и неистребимое в нем желание блага не есть желание блага для своей телесной личности, — оно кажется только таким при неразвитом и извращенном разуме, — а есть желание блага себе, своему духовному существу, тому существу, к[отор]ое человек сознает не в одном себе, но во всем живом и особенно сильно и живо в таких же, как он, людях. Желанi[е] же блага своему духовному существу, сознаваемому человеком во всем живом, проявляется в человеке любовью. И потому истинное благо человека есть то благо, к[отор]ое он находит в любви, в том чувстве любви, к[отор]ое он сознает в себе, к[отор]ое дает ему счастье и к[отор]ое он может бесконечно увеличивать и в увеличении к[отор]аго и в пользовании к[отор]ымъ никт[о] и ничто не может ему препятствовать, в к[отор]омъ человек чувствует себя всемогущи[мъ], в к[отор]омъ сливается, соединяется с тем Началом, к[отор]ому он приписывает свое существование. Таково извращение понятия блага. Извращение же разума состоит именно в этом нетолько непонимании того, в чем истинное благо, но в признанi[и] кажущагося блага личности за настоящее благо, в признан[iи] возможности блага где-то за гробом или здесь, в этой жизни, для человѣческ[ой] личности. —

Стоит восстановить понятие истинного блага, состоящего в увеличении любви, и откинуть все те ложные рассуждения, к[отор]ым[и] разум старается скрыть безвыходное противоречие желания блага и невозможности его, для того, чтобы желание блага истинного, нетолько вложенного в душу человека, но составляющего эту душу, выражающаго[ся] любовью и не могущего встретить препятствий и не [быть] все более и более удовлетворенным, чтобы это желание блага и не было бы самым ясным и точным ответом на вопрос о том, что делать человеку во время этого прохождения от одного существования к другому, к[отор]ое мы называем жизнью. — Разум, с одной стороны, отвечает мне на этот вопрос тем, что я — работник, долженствующий исполнить в этой жизни то служение, которого хочет от меня пославший и давший мне для этого служения нужное орудие. Ответ в том, что я — работник и должен делать нужное хозяину дело. На вопрос же о том, в чем именно это дело, и зачем мне его делать? разум мой не отвечает мне. И вот тут-то, с другой стороны, я получаю самое твердое и ясное указание на то, в чем это дело и зачем мне его делать? Делать для блага, потребность к[отор]аго составляет сущность моей души.

Кто-то, что-то хочет от меня, чтобы я делал какое-то дело, пользуясь данным мне орудием разума.

Я спрашиваю: что именно и зачем мне делать? И мне отвечает неудержимое, неперестающее стремление к благу моего духовного существа, к[отор]ое выражается во мне любовью, таким свойством, в к[отор]омъ я сознаю себя нетольк[о] свободным, но всемогущим.

Казалось бы, чего же еще для того, чтобы не было никакого сомнения. Но и этого мало. Для того, кто бы всетаки усумнился в этом, готово самое убедительное доказательство: Доказательство это — опыт. Пусть только испытает человек истинность этого положения, пусть хоть на время перенесет свою жизнь из ложного искания блага для своей телесной личности в благо духовной — в увеличение в себе любви ко всему живому, к[отор]ое окружает его и с к[отор]ымъ он входит в сношение, и он тотчас всем существом своим почувствует полное освобождение от всех стеснений, страхов, главное, тяжелых, недобрых чувств, тотчас почувствует то самое душевное состояние, которого всегда желало все существо его. Мало и этого, отдавшись этому чувству, человек почувствует, что нетолько все так называемые горести, страх[и], болезни, испытываем[ые] личностью, но самая явная для разума неизбежная смерть, к[отор]ая уничтожа[етъ] все, самая смерть перестает существовать для человека, положившего свою жизнь в духовном начале, живущем во всем и сознаваемом им любовью.

2) Если человек знает или думает, что знает, что ему делать для того, чтобы ему и всем людям было хорош[о], лучше всего жить, то это, чтò он знает, или думает, что знает, и есть вера.

3) Есть доля правды в том, что жизнь моя, моя духовная жизнь остается в тех людях, к[отор]ымъ она нужна была. Может быть, я есмь то, что осталось в других существах от духовной жизни какого-нибудь существа. И то существо было тоже соединение духовных начал других существ, и те также. (Чепуха.)

4) То, что y NN такая жена, нужно было именно для него. А то бы он возгордился своей святостью.

5) Сказать NN, чтобы не увлекался мною. Во мне и теперь и гадости, и глупости, и хитрости без конца.

6) Сейчас в первый раз почувствовал полную свободу от мнения о себе людей. И какая радость, спокойствие и сила! Помоги Бог удержать.

Все это от Саш[инаго] почерка писал сегодня, 12 Сент. 1907. Я. П.

Спал мало. В постел[и] думал, записывал. Очень духовно бодро себя чувствую. Давно не испытывал такого.