26 июня 1908 года

Вчера не писал. Провел ночь очень хорошо и пожалел, ч[то] не болею, не б[ыло] случая поправить вчерашнюю слабость. Ничего не писал. Попытался Орлова, и не пошло. Был Америк[анецъ] кореспондент. Хорошо поговорил с ним. Разговор с Кузминским — непроницаемый мрак. Я все-таки сказал.

Ночь провел дурно. Была боль. Я держался хорошо, без ропота. Но и боль была слабая. Последнее время испытываю очень радостное сознание: как только в чем либо сомненье: сказать — не сказать, пойти — не пойти, большей частью для похоти или славы людской, или пожалеешь о чем, — скажешь себе: a тебе что за дело? жизнь только для Бога в себе и вне себя, и сейчас уничтожается сомнение, и спокойно, хорошо, радостно. — Записываю утром, только что встал. —

Сейчас думал:

Плохо, что камень крепок, когда хочешь рубить его, а если нужен камень, чтоб точить на нем, — тогда чем он жестче и крепче, тем лучше. Так и с тем, что мы называем горестями.

Очень хорошо б[ыло] на душе, и теперь хорош[о], а только болит очень голова. «А тебе что за дело?» Писал порядочно об Орлове. Почувствовал нынче в первый раз возможность, как говорит Вивикананда, чтобы все вместо «я» сделалось «ты», — почувствовал возможность самоотреченi[я] не во имя чего нибудь, а во имя здравого смысла. Трудно отвыкать от табаку, пьянице от вина, a труднее и вместе с тем нужнее всего отъучиться от этого ужасного пьянства собою, своим «я». А я начинаю — теперь, перед смертью — чувствовать возможность такого отречения. Не велика заслуга.