24 октября 1910 года

Нынче получил два письма: одно о статье Мережк[овскаго], обличающем меня, другое от Немца за границей, тоже обличающее. И мне было больно. Сейчас же по думал с недоумением: зачем нужно, чтоб людей бранили, осуждали за их добрые стремления? И сейчас же понял, как это не то, ч[то] оправдывается, но как это неизбежно, необходимо и благодетельно. Как бы вознесся, возгордился человек, если бы этого не было, как бы незаметно удовлетворение мнению людскому подменило бы для него исполнение дела своей души. Как сразу освобождает такая ненависть и презрение людей — незаслуженные, от работы о людском мнении и переносит на одну единственную, незыблемую основу жизни: исполнение воли своей совести, она же и воля Бога.

Приехал Гастев и Г-жа Альмединген. Читал письма и отвечал, больше ничего не делал. Утром обыскался. Начал делать несвойственную годам гимнастику и повалил на себя шкап. То то дурень. Чувствую себя слабым. Но помню себя, и за то спасибо. Немного занялся социализмом. Гастев оч[ень] хорошо рассказывал о Сютаеве и казаке. Необходимо для народа руководитель в религiозн[ой] области и начальник в мирской.

1) Очень живо представил себе равсказ о Священнике, обращающем свободного религиозного человѣ[ка], и как обратитель сам обращается. Хороший сюжет. Ездил с Булг[аковымъ]. Вечер тяжело.

Саша ревела о том, что поссорилась с Таней. И я тоже. Очень тяжело, та же напряженность и неестественность.