7 октября 1910 года

1) Религия есть такое установление своего отношения к миру, из к[отораго] вытекает руководство всех поступков. Обыкновенно люди устанавливают свое отношение к началу всего — Богу, и этому Б[огу] приписывают свои свойства: наказания, награды, желание быть почитаемым, любовь, к[оторая], в сущности, свойство только человеческое, не говорю уже о нелепых легендах, в к[оторыхъ] бога описывают, как человека. Забывают то, что мы можем признать, скорее не можем не признать, начало всего, но составить себе какое нибудь понятие об этом начале, никак не можем. Мы же придумываем своего человеческого Бога и за панибрата обращаемся с ним, приписывая ему наши свойства. Это панибратство, это умаление бога более всего извращает религиозное понимание людей и большей частью лишает людей, какой бы то ни было религии — руководства поступков. Для установления такой религии лучше всего оставить бога в покое, не приписывать ему не только творения рая, ада, гнева, желания искупить грехи и т. п. глупости, но не приписывать ему воли, желаний, любви даже. Оставить Бога в покое, понимая Его, как нечто совершенно недоступное нам, а строить свою религию, отношение к миру на основании тех свойств разума и любви, к[оторыми] мы владеем. Религия эта будет таже религия правды и любви, как и все религии в их истин[номъ] смысле от браминов до Христа, но будет точнее, ясн[ѣе], обязательнее.

2) Какое страшное кощунство для всякого человека, понимающего бога, как можно и должно — признавание одного Еврея Іисуса — Богом!

6-го ничего не хотелось и не мог работать и не работал. Письма мало интересные. На душе мрачно. Всетаки поехал верхом. Вечером много народа: Страхов с дочерью, Булыгин, Буланже. Мне тяжело и скучно говорить.

7 окт. Мало спал. Та же слабость. Гулял и записал о панибратстве с Богом. Саша списала. Ничего не делал, кроме писем и то мало. Таня ездила к Ч[ерткову]. Он хочет приехать в 8, т. е. сейчас. Буду помнить, что надо помнить, чтò я живу для себя, перед Богом. Да, горе в том, ч[то] когда один — помню, а сойдусь забываю. Читал Шопенгауера. Надо сказать Ч[ерткову]. Вот и все до 8 часов.

Был Ч[ертковъ]. Оч[ень] прост и ясен. Много говорили обо всем, кроме наших затрудненных отношений. Оно и лучше. Он уехал в 10 -м часу. Соня опять впала в истерич[ескiй] припадок, было тяжело.

Вчера 6 Октября. Был слаб и мрачен. Все было тяжело и неприятно. От Ч[ерткова] письмо. Он считает это напрасно. Она старается и просила его приехать. Сегодня Таня ездила к Ч[ертковымъ]. Галя очень раздражена. Ч[ертковъ] решил приехать в 8, теперь без 10 минут. С[офья] А[ндреевна] просила чтобы я не целовался с ним. Как противно. Был истерический припадок.

Нынче 8-ое. Я высказал ей все то, что считал нужным. Она возражала, и я раздражился. И это было дурно. Но может быть всетаки что нибудь останется. Правда, что все дело в том, чтобы самому не поступить дурно, но и ее, не всегда, но большею частью искренно жалко. Ложусь спать, проведя день лучше.