11 февраля

Встал поздно, копался долго дома с порядком, поехал к банкиру, взял 800 франков, сделал покупки и перешел. Был у Львова, она мила — русская. Читал речь Наполеона с неописанным отвращением. Дома начал немного путешествие и обедал. Бойкая госпожа, замер от конфуза. Театр Précieuses ridicules и Avare — отлично. Vers de Vergile невыносимая мерзость. —

Встал позднее, но все-таки до сильного пота поработал. За кофе пришел Арханг[ельский], фельдшер ветер[инар] Бронницкий, переписывает «В чем м[оя] в[ера]», свежий, ясный, сильный человек, но, кажется, пьет. Надо помочь ему. Поговорил с ним, потом сел за работу. Написал предисловие — начерно. Пошел ходить. После обеда переводил усердно. Пришл[и] О. А. Мамон[ова], Дунаев. Читал Le sens de la vie. Там страницы о войне и государстве поразительные. Надо, надо писать и воззвание и роман, т. е. высказывать свои мысли, отдаваясь течению жизни.

Рано. До сильного пота работал и вот записал, иду завтракать. Читал прелестного Rod. Есть места: о войне, о дилетантизме, удивительные. Пытался писать, не шло. Пошел в метель ходить. Был у Готье. После обеда начал переводить, как пришла учащаяся на акушерск[их] курсах, нервная, измученная, дочь помещика. «Зачем вы сюда приехали? Ведь бабки не учатся и принимают у 9 / 10 рожающих женщин». Жалкая. Потом Попов, пот[ом] 3 студента, пот[ом] Архангельский], пот[ом] Тулинов, пот[ом] милый Касаткин. Студенты ужасны. Молодое сумашествие еще бродящее. Фразы, слова, отсутствие живого чувства, ложь на лжи — ужасно. Я волновался, а надо б[ыло] жалеть. — Прошел за Таней.

Странно — сладостраст[ный] сон. Мало сплю. Слабость. А писать хочется, но нет силы. — Нынче думал: к письму, к[оторое] я начал писать Колечке о том, что главный соблазн в моем положении тот, что жизнь в ненормальных условиях роскоши, допущенная сначала из того, чтобы не нарушить любви, потом захватывает своим соблазном, и не знаешь, живешь так из страха нарушить любовь или из подчинения соблазну. Признак того, что первое, т. е. что допускаешь соблазн только из страха нарушить любовь — тот, что не только не ослабляются прежние требования совести, но появляются новые.

Еще думал о том, что послесловие Кр[ейцеровой] С[онаты] писать не нужно. Не нужно п[отому], ч[то] убедить рассуждениями людей, думающих иначе, нельзя. — Надо прежде сдвинуть их чувство, предоставив им рассуждать о том, что они правы. Они будут чувствовать себя неправыми, а все-таки будут рассуждать, что правы. Это не то, что нужно людям, а без этого не могут жить люди. Рассудок — фонарь, привешенный к груди каждого человека. Человек не может идти — жить иначе как при свете этого фонаря. Фонарь всегда освещает ему вперед его дорогу — путь, по кот[орому] он идет. И рассуждения о том, что освещает мне мой фонарь на моем пути, когда путь мой другой (хотя бы путь мой был истинный, а его ложный), никак не может заставить его видеть другое или не видать того, что он видит по тому пути, по кот[орому] идет. Нужно сдвинуть его с дороги. А это дело не рассуждения, а чувства. Даже сдвинувшись с ложной дороги и уж идя по истинному направлению, он долго будет видеть то, что освещает его фонарь на ложном пути. —

Гуляя, очень много думал о Коневской повести. Ясно всё и прекрасно. — 1) Он не хотел обладать ею, но сделал это п[отому], ч[то] так надо — ему кажется. Она прелестна в его воображении. Он улыбается, и ему хочется плакать. 2) Поездка в церковь, темнота, белое платье, поцелуй. 3) Старая горничн[ая] берет деньги, но смотрит грустно. 4) Ст[арая] горничн[ая] фаталистка, Катюша одинока. 5) Она, увидав его при проезде, хочет под поезд, но садится и слышит ребенка в чреве. 6) Он спрашивает у тетки, где она. У помещика в горничных. Дурно живет, в связи с лакеем. И ей нельзя не быть в связи: в ней разбужена чувственность. 7) Он в волнении и спрашивает: И вы прогнали? И очень она плакала? И я виноват? и т. д. 8) Пробовал ambition — скверно, не по характеру, заграницу — Париж — разврат — скверно. Остались чтение, изящество, охота, карты, примёры. Волоса седею[т] — тоска.

Опять прошло 5 дней. Нынче 11. — Вчера писал о науке и искусстве. Мало подвинулся; но всё ясно. Нет энергии. За эти дни были всё статьи в газетах ругательные. О послесл[овии] Сув[орина]. О Пл[одах] Пр[освещения] в Берлине, что я враг науки. Тоже у Бекетова. И вчера coup de grâce — тем более, что я был не в духе (и как я рад этому!) — в Open Court статья о Бутсе и обо мне, как об образцах фарисейства — говорить одно, а делать другое — говорить, что отдать всё нищим, а самому увеличивать именье продажей этой самой проповеди. И ссылаться на жену. Как Адам — жена дала мне и я ел. Очень больно было, и теперь больно, когда пишу. Но не следует, чтоб б[ыло] больно, и могу стать в то положение, чтоб не б[ыло] больно; но очень трудно. Я фарисей: но не в том, в чем они упрекают меня. В этом я чист. И это-то учит меня. Но в том, что я, думая и утверждая, что я живу перед Богом, для добра, п[отому] ч[то] добро — добро, живу славой людской, до такой степени засорил душу славой людской, что не могу добраться до Бога. Я читаю газеты, журналы, отыскивая свое имя, я слышу разговор, жду, когда обо мне. Так засорил душу, что не могу докопаться до Бога, до жизни добра для добра. А надо. Я говорю каждый день: не хочу жить для похоти личной теперь, для славы людской здесь, а хочу жить для любви всегда и везде; а живу для похоти теперь и для славы здесь. —

Буду чистить душу. Чистил и докопал до материка — чую возможность жить для добра, без славы людской. Помоги мне, Отец. Отец, помоги. Я знаю, что нет лица Отца. Но эта форма свойственна выражению страстного желания.

За это время писал письма Хилкову, Кудрявцеву, Страхову и еще кому-то. — Теперь 2-й час. Утром приехала Анненкова.

Сейчас перечитывал летний дневник Июля. Как я б[ыл] ближе к Богу. То же б[ыло] требование жить перед Богом, переноситься мыслью в судящего тебя Бога. Плох бы я б[ыл]. И как я благодарен тем ругательствам, к[оторые] заставили меня очнуться.

Февр. 1897. Пет[ербург]. Ничего, ничего, молчание. Был у Стасо[ва], у Толстой. Дурного не делал, но и хорошего тоже. Скорее хорошее. Помоги Бог не сглазить, а лучше. Ничего не думаю.

Жив, но очень слаб и, главное, дурен. Борюсь и не могу побороть недобрые чувства к людям. Не отдаюсь им, но и не одолеваю. Читаю книгу Чич[ерина]: Н[аука и Р[елигiя]. Точка зрения верна, но самоуверенность, туманность выражения, предвзятые мыс[ли], — и от того легкомысленно и sans portée. Пропасть писем, на к[оторыя] не могу отвечать. Одно в моем душевном состоянии хорошо, это то, что не только без ропота, но иногда с удовольствием смотрю на страдан[iя] и приближение смерти.

В книж[ечкѣ] ничего не записано.

Вчера б[ылъ] Янжул. Я спросил его о том, чтò он думает о смерти, об уничтожении или неуничтожении. Он не понимает также, как не понимает корова. И сколько таких людей! А ты разговариваешь с ними и огорчаешься, что они не соглашаются! Тут ужасно трудно установление такого отношения, чтобы не презирать, а любить их, как любишь животных, не требуя от них болышего, чем чего требуешь от животных. Главное то, что многие из них сами разрушают это отношение, вступая в споры о том состоянии души, к[оторое] недоступно им. Написал и думаю: как нехорошо то, чтò я написал. Это нарушает братство людей. Пускай они в том состоянии, в к[акомъ] находятся теперь, как дети (а не животные), не понимают. Относись к ним всегда с уважен[iемъ], как к понимающим. Это тебе тяжело, больно, что они оскорбляют самое дорогое тебе. Терпи. Ты не знаешь, когда они проснутся. Мож[етъ] б[ыть] сейчас, и ты, твои слова — то самое, чтò пробудит их.

Читал речь на сельскохоз[яйственномъ] съезде. Напыщенно, безсодержат[ельно], глупо и самоувѣрен[но]. Мы все хотим помогать народу; а мы — нищие, к[оторыхъ] он кормит, одевает. Чтò могут дать нищие богатым? Это надо понять раз навсегда, и тогда исправи[тся] наше отношение к народу. Только посторонитесь вы, пристающие к нему нищие, не мешайте ему, как нищие в Италии, и он все сделает, и не те глупости, к[оторыя] вы предлагаете ему, а то, о чем вы и понятия не имеете.

Еще думал, что обращение к кита[йцамъ] надо оставить. А прямо озаглавить: Безбожное время или новое падение Рима. И прямо начать с указания на отсутствие религии.

22 Фев. 1901. М. Е. б. ж.

Знаю только то, [что] за эти два дня был в дурном духе. Но всетак[и] работал и оба дня писал, и нынче даже сделал 2 дня. Был 3-го дня Буланже. Надо написать ему предисловие к Будде. И еще много кое чего нужно. Главное же, все сильнее и сильнее просится наружу то страдание от грехов людски[хъ], — моих в том числе, — разделяющих и мучающих людей. Нын[че] яснее всего думал об этом в виде «Записок Лакея». Как мог[ло] бы быть хорошо! Перечитывал Достоев[скаго], — не то.

В доме все больны: Дорик, мал[енькая] Таничка и Саша. Привет от d’Estournel’я, моя искалеченная статья и ругат[ельныя] письма. С[офья] А[ндреевна] едет в Москву. Записать:

1) Забыл, ч[то] нынче важное думал о Боге и вере.

2) Если время идет, то что-нибудь стоит. Стоит сознание моего «я». Если есть вещество в пространстве, то должно быть что либо вне пространства. Опять мое сознание.

3) Как в вещественном мире все ко всему притягивается, так и в мире духовном.

Вчера и 3-го дня ездил верхом, нынче не поехал. Теперь 5-й час, пойду похожу.

Очень живо чувствовал благодетельность для жизни мысли о ежеминутной возможности смерти.

С[офья] А[ндреевна] уехала. Я говорил ей вчера о моем желании и непрiятн[ости] за то, что Книги для чтения продаются дорого; она стала говорить, что у неё ничего не останется, и решительно отказала.

Приезжал доктор; все больны. С[офья] А[ндреевна] уехала.