19 февраля

Проиграл вчера еще 20 р. сер. и больше играть не —— буду. ———

14, 15, 16, 17, 18, 19 Февраля. Ничего не делал. — Нынче ходил и радовался толпе у балаганов и изучал характер русской толпы, слушающей оратора. Обедал у Тургенева, мы снова сходимся. Вечером у Гардеева — demimonde. Моя барыш[ня] Пейкер даровита чрезвычайно, но притворно, хотя и хорошо, смеется. — Другая, отличный голос, но злоупотребляет вибрированием. Волконской хочется влюбиться, а она думает, что ей хочется, чтоб в нее влюбились. Завтра работаю 6 часов и даю себе правило не засыпать без этого. — Пишу прежде всего Епишку или Беглеца. — Потом комедию, потом Юность.

Утро дома до 2. Получил п[исьмо] от В[алерiи]. У Garnier — философ, последователь Декарта. Шлялся до 5. Обедал дома. Противный Англичан[инъ]. С Тург[еневымъ] в концерт, прелестный трио и Виардо. Delsarte. Поднял на улице... У Тургенева грустно.

Еще 3-го дня прошло. Опять не то. Я никому не говорил однако. И в жизни и в искусстве нужно это сосредоточенье в одном себе. Получил из Ясной 100 вместо 300. Это скверно. Вчера не писалось. Два дня пил и был.....Чувствую себя чрезвычайно здоровым.

В 8, не могу спать больше. Встал. Поработал весело, хорошо, иду завтракать. Бедная Аннушка кухарка родила двойню и отдала в воспитательный дом. Как помочь? разумеется одно — не прелюбодействовать. Ничего не писал, ходил в Хр[ам] Сп[асителя]. Всё сильнее и сильнее потребность обличения. Написал письма Ге и Чертк[ову]. За обедом тяжелый разговор — С[оня] и Т[аня] бранили Черткова. Обе виноваты перед ним и страдают. А я готов б[ыл] сердиться. Надо помочь им. Потом приш[ел] Попов с Горбуновым. Горб[унов] утром был похож на дурачка. Верно, страдал.... Очень умен и даровит. И чист. Легко полюбить его. Попов несчастен. Надо помочь ему. Как? Ольга Ал[ексеевна] принесла письм[о] Озерецк[ой]. Шарапов. —

Дурно спал. Всё болит. Был в школе, читал Истор[ический] В[естник] о декабристах. Приезжал Давыдов. Лень умствен[ная]. Слава Б[огу], нет зла.

Думал: Государь, министр, первосвящ[енник], политич[еский] деятель думает, что он ответит за то, что может произойти, если он не сделает то-то и то-то. Всё вздор. Человек не может отвечать ни за что, кроме как за свои поступки перед Богом. И несправедливо распределять обязанности: семейные, общественные, личные. — Одни обязанности перед своей совестью. Что будет — я не знаю и не могу знать, а что должно — знаю. Грех ни в чем ином, как тушении своего и — хуже всего — чужого света.

Так же вял, но не тревожен. Писал письма. Все написа[л]. Ложусь, 1-й час.

Долго не писал. Сначала был нездоров. Дней 5, как лучше. За это время всё исправлял и дополнял и портил последние главы об Искусстве. Решилась отправка Карп[ентера] с предисловием в С[еверный] В[естник]. Поправлял и это предисловие. Общее впечатление от этой статьи «о науке», так же как и от 20 гл[авы], раскаяние. Чувствую, что это правда, что это надо, но больно, что оскорбляю, огорчаю много добрых заблудших. Очевидно, 0,999 не поймут, во имя чего я осуждаю нашу науку, и буду[т] возмущены. Надо бы было сделать это с большей добротой. И в этом я виноват, но теперь поздно. В последний раз, как я писал, я высказывал страх, что то перенесение себя из жизни мирской, суетной, оскорбляющ[ей], раздражающей, в жизнь перед Богом, жиз[нь] вечную (здесь, теперь), кот[орое] я испытал, не потерялось бы, чтобы не притупилось бы. Но вот прошло 13 дней, и я всё так же это чувствую и чувствовал всё это время и радовался и радуюсь: начну загадывать в пасьянсе, услышу раздражающий разговор, противоречие, недоволен своим писаньем, осуждением людей, жалею что-либо и вдруг вспоминаю, что это мне так кажется, п[отому] ч[то] я согнулся и копаюсь под полом, а стóит только выпрямиться во весь рост, и всё неприятное, раздражительное не только исчезло, но помогает радости торжества над своей человеч[еской] слабостью. — Не испытал еще этого при физических сильных страданиях. Выдержит ли? Должно выдержать. Помоги, Господи. А то очень радостно. Радостно то, что положительно открылось в старости новое состояние большого неразрушимого блага. И это не воображение, а ясно сознаваемое, как тепло, холод, перемена состояния души — переход от путаницы, страдания к ясности и спокойствию и переход от меня зависящий. Вот именно выросли крылья; как только тяжело, больно идти ногами, распускаешь крылья. Почему же не всегда на крыльях? А видно, слаб еще. Не приучился, а может быть и необходим отдых. Интересно узнать, есть ли это состояние свойство старости, могут ли молодые испытывать его? Я думаю, что могут. К этому надо приучать себя. Это-то есть молитва. — «Надо что-то скрывать, чего-то бояться, что-то мучает, чего-то не достает» и вдруг: нечего скрывать, нечего бояться, нечему мучиться, нечего желать. Главное то, что переносишься от суда людского на суд Божий. Ох, кабы это удержалось до смерти. Но и за то, что испытал, благодарю тебя, Отец.

Записано след[ующее]:

1) Люди никак не могут согласиться с нереальностью всего матерьяльного. Все-таки стол есть, и всегда, уйду из комнаты — он есть, и для всех он есть такой же, какой и для меня, говорят обыкновенно. Ну, а когда закрутишь два пальца и катая один шарик чувствуешь несомненно два? Ведь точно так же всякий раз, как я так возьму шарик, будет два и для всякого, кто возьмет так шарик, будет два, а между тем двух шариков нет. Точно так же и стол только для закрученных пальцев моих чувств — стол, а он может быть полстола, 1 / 1000 стола, совсем даже не часть стола, а нечто совсем другое. Так что реально только мое, всегда повторяющееся впечатление, подтверждает мое впечатлениями других людей.

2) Странно, Т[аня] возится с дантистами и ей выдернули не тот зуб, и это обстоятельство более всего мне подтвердило то, что я дурно поступил, отдав именье детям. Им бы было лучше. Только надо б[ыло] уметь, не нарушая любви, сделать это. А я не умел.

3) Удивляешься иногда, каким образом могут умные, хорошие люди отстаивать жестокость, насилия, дикие суеверия церкви. Но стóит вспомнить про сознание угнетения, обиды, начинающее проникать в рабочие классы, и видишь, что это только чувство самосохранения. Только этим объясняется живучесть патриотизма, церкви.

4) Фаресов рассказывал мне про учение Маликова. Всё это было прекрасно, всё бы[ло] христианское: будьте совершенны, как Отец ваш, но нехорошо б[ыло] то, что всё это учение имело целью воздействие на людей, а не внутреннее удовлетворение, не ответ на вопрос жизни. Воздействие на других — главная ахиллес[ова] пята. Так что мое положение, ложное для людей, может б[ыть] оно-то и нужно.

5) Священнику, вообще духовн[ому] лицу, чтобы загладить свой грех, надо с амвона перед всем народом покаяться в обмане — сказать: простите, что обманывал вас... какая сильная сцена! И правдивая.

6) Наше искусство с поставкой потех для богатых классов не только похоже на проституцию, но есть не что иное, как проституция.

Жизнь есть сознание изменений пределов отдѣленна[го] от всего мира духовного существа, к[оторое] мы признаем собою.

Изменения пределов этого существа мы не можем познавать иначе, как во времени. Самые пределы же этого существа мы представляем себе в пространстве. Совершающияся изменения пределов своего духовн[аго] существа во времени мы познаем движением; пределы этого существа в пространстве мы признаем телом своим и телами других существ.

Так что не будь изменений пределов духовн[аго] существа, признаваемого человеком собою, не было бы ни времени, ни пространства, ни движения, ни тел (материи).

Все время пишу о войне. Не выходит еще. Здоровье недурно. Но с нѣкот[орыхъ] пор сердце слабо. Никак не могу приветствовать смерть. Страха нет, но полон жизни, и не могу. Читал Канта, восхищался, теперь восхищаюсь Лихтенбергом. Очень родствен мне. Записать надо было о трех степенях сознания. Нынче написал об этом Ч[ерткову].

Написал письма. Как важно б[ыло] в голове о 3 -х степенях сознания, и как бедно вышло в изложении. Но я еще вернусь к этому.

1) Ребенок плачет, рожаясь. Умирающий печалится, умирая. И тому и другому надо радоваться — самая важная минута рождения для обоих. Только для ребенка уже после перехода по сю сторону; для умирающего перед переходом на ту сторону.

Только, чтобы записать:

Для того, чтобы ответить о свободе воли — на вопрос, свободен ли человек? — надо прежде сказать, что у человѣк[а] есть два сознания: телесное и духовное (т. е. человек сознает себя то духовн[ымъ], то телесным). Для телесного сознания не может быть речи о свободе, так как жизнь телесная происходит в условиях простр[анства] и врем[ени] (и нет настоящего). Для духовн[аго] же сознания точно также не мож[етъ] б[ыть] речи о свобод[ѣ], так [какъ] для него не существует ничего могущего стеснить его, оно всемогуще. И это сознание проявляется только в том, чего нет для телесного сознания, в настоящем. И потому на вопрос о свободе воли ответ: несвободен в телесном сознании и свободен в духовном.

Если же спросят: свободен ли человек переходить из одного сознания в другое? ответ: жизнь — только в духовном созна[нiи].

Хочу же я сказать всем и тем и этим и всем людям вот что: хочу сказать, что нельзя так жить, что надо «одуматься», как говорил еще Іоанн. Надо одуматься, понять, что нельзя жить без веры и, поняв это: не выдумывать новые веры или научные новые учения, которые, не объясняя смысла жизни, только описывают внешнюю сторону её и потому не могут дать никакого руководства в ней, ничего этого не нужно, а нужно только откинуть от той веры, в которой мы живем, то, что скрывает сущность настоящей, то, что скрывает от нас истинную. Откинуть ложь и жить по той истине, которая открыта нам и принять которую мы принуждены ужасным, горьким опытом.

Только пойми мы это, пойми мы то, что не осуществление программ демократов, монархистов, социалистов, анархистов, антимилитаристов и т. п., пойми мы то, что не эти односторонния проявления религиозной истины, свойственной нашему времени, могут избавить нас от зла, а избавить нас только признание всей религиозной истины, во всей её целости, той истины, которая от века открыта всякому сердцу человеческому и ясно, просто, убедительно открыта нам во всех истинных учениях жизни и особенно ясно и близко в учении Христа. Только пойми мы это и прими эту истину — истину о том, что жизнь наша только в большем и большем проявлении любви, — любви, несовместимой с насилием, пойми мы, что в этом увеличении любви в себе и во всем человечестве — и отдельное благо каждого, и благо всех людей, — только пойми мы это и в своей жизни и в общении с людьми и, главное, в воспитании следующих поколений поставь эту истину в основу всего. Только пойми всякий человек, что он не только не имеет никакого права, но и возможности устраивать жизнь других людей, что дело его, каждого, устраивать, блюсти свою жизнь, возвышая в себе дух сына Божия, увеличивая главное его свойство любовь, — и не скажу что все ужасы нашей жизни заменятся тем благом, которого желает всякое сердце человеческое, п[отому] ч[то], пока жив человек и человечество, всегда будет идеал, к которому они будут стремиться, а уничтожится то кричащее, мучительное несоответствие требований нашей души и существующей злой, все ухудшающейся, зверской жизни.

Вот это, только это хотел я, прежде чем умереть, сказать своим братьям.

Кто бы ты ни был: царь, нищий, подумай об этом, пожалей себя, пожалей свою душу...

Ведь как бы ты ни был затуманен, одурен своим царством, властью, богатством, как бы ни был измучен, озлоблен своей нуждой и обид[ами], ты такой же, как и мы все, обладатель или, скорее, проявитель того же духа Божия, который живет во мне, и надеюсь, думаю, даже уверен, что говорит через меня, говорит тебе: зачем, для чего ты мучаешь себя и всех, с кем имеешь общение в этом мире? Только пойми, кто ты и как, с одной стороны, ничтожно то, что ты признаешь своей телесной жизнью и ошибочно называешь собою, и как необъятно велико то, что ты сознаешь истинно собою — твое духовное существо, — только пойми это и кто бы ты ни был, не изменяя своего внешнего положения, а оставаясь царем, дворником, приказчиком, профессором, земледельцем, начни каждый час своей жизни жить не для внешних целей, а для исполнения того истинного назначения твоей жизни, которое ты не можешь не сознавать: начни жить, полагая цель и благо твоей жизни в том, чтобы с каждым часом, днем все больше и больше освобождать дух свой от обманов плоти, все больше и больше совершенствоваться в любви, что в сущности одно и тоже. Только начни делать это — и с первого часа, дня ты почувствуешь, какое новое, неиспытанное и чудное благо все больше и больше будет вливаться в твою душу и — что больше всего поразит тебя — как те самые внешния условия, которыми ты так был озабочен и которые всетаки так далеки были от твоих желаний, как эти условия сами собой (оставляя тебя в твоем внешнем положении или выводя из него) сложатся для тебя так хорошо, как ты только можешь желать.

Милый брат, ради Бога, ради своей души, ради своей жизни, не решай вперед, что все то, что я пишу здесь, неверно, несогласно с тем высшим знанием, которым тебе кажется, что ты обладаешь. Ради всего дорогого для тебя умоляю тебя для тебя же самого: прочти внимательно то, что написано здесь, постараясь понять то, что написано (как всегда и должно относиться к мыслям и словам другого человека) так, как понимал тот, кто писал их.

И если ты несчастлив — а я знаю, что ты несчастлив — подумай о том, что то, что предлагается тебе здесь, выдумано не мною, а есть плод духовных усилий всех высших, лучших умов и сердец человечества, и что это не рассуждения и слова только, а самое практическое, верное средство избавиться тебе от твоего несчастия и дать тебе величайшее благо. Подумай об этом и испытай.

Пишу слабый, перед сном. Усердно составлял книжки. Ездил верхом. Миташа. Не могу преодолеть недоброго чувства.... Был у М[арьи] А[лександровны]. Хорошо думал о безумии личной жизни, служения не только личной жизни своей, но жизни общей, временной, о к[отор]ой, о благе к[отор]ой ничего не знаешь и не можешь знать. Можно служить только Ему или скорее: делать то, чтò должно для благих, но недоступных мне целей, всегда совпадающих с моим — истинным благом.