28 февраля

Много пропустил я времени. Сначала завлекся удовольствиями светскими, потом опять стало в душе пусто; и от занятий отстал, т. е. от занятий, имеющих предметом свою собственную личность. — Мучало меня долго то, что нет у меня ни одной задушевной мысли или чувства, которое бы обусловливало все направление жизни — все так, как придется; теперь же кажется мне, нашел я зад[ушевную] идею и постоянную цель, это — развитие воли, цель, к которой я давно ужь стремлюсь; но которую я только теперь сознал не просто как идею, но как идею, сроднившуюся с моей душой. —

Программа завтрашняго дня. Встать в 9 часов. — Заниматься Энциклопедией и написать конспект. Идти на похороны, потом на гимнастику, обедать, и с 6 до 12 заниматься одному или с Колошиным. Не курить. — Помнить, что исполнение предположенного составляет все счастье моей жизни, и наоборот. —

Въотряде (около Тепликичу). Никогда в действительности не оправдывал я для себя самого ожиданий своего воображения. —

Я желал, чтобы судьба ставила меня в положения трудные, для которых нужны сила души и добродетель. Воображение мое любило представлять мне эти положения, а внутреннее чувство говорило, что у меня достанет для них силы и добродетели. Самолюбие мое и уверенность в силе своей души росли, не находя опровержений. — Случаи, в которых я мог оправдать свою уверенность, но не оправдывал ее, я извинял тем, что мне представлялось слишком мало трудностей, и я не употреблял всех сил своей души. —

Я был горд, но гордость моя не опиралась на делах, но на твердой надежде, что я способен на все. — От этого наружная гордость моя не имела уверенности, твердости и постоянства, я из крайней надменности переходил в излишнюю скромность. —

Состояние мое во время опасности открыло мне глаза. — Я любил воображать себя совершенно хладнокровным и спокойным в опасности. Но в делах 17 и 18 числа я не был таким. Отговорки, которую я обыкновенно употреблял, что опасность не была такой великой, какую я воображал, нет у меня. — Это был единственный случай показать всю силу своей души. И я был слаб и поэтому собою не доволен. —

Я только теперь понял, что обманчива уверенность в будущия дела, что можно расчитывать на себя только в том, что уже испытал. Что уверенность эта уничтожает самую силу, и что надо ни один случай не считать ничтожным для того, чтобы приложить в нем все силы.

Одним словом, не откладывать до завтра, что можно сделать сегодня.

Как ни просто это правило, как ни часто я его слышал, я понял и сознал его истину, только теперь. —

Есть только один известный путь, по которому мысль может перейти в убеждение. —

Встал поздно, холод, не в духе. Т[ургеневъ] мною ложно б[ылъ] понимаем, он, но не п. Кончил набрасыванье Проп[ащаго], что выйдет, не знаю. Не нравится. Гулял, нездоровится. Читал глупейшую Кнут и Tzar, навела на много мыслей, как всегда. —

Поздно встал. Васинька. До гимнастики почти ничего не сделал. На гимнастике скучно. Не в духе целый день. Вечером переделал Альберта, кажется, окончательно.

Встал рано, убрал комнату, записал, иду кофе пить. Объелся кофеем. Читал Leroi Bol[ieu]. Писать не мог. Писем много, всё пустые. Во 2-м часу пошел ходить, озяб, вернулся; Кошелева тут. Не успел заснуть. Позавтракал и не обедал. Вечером Дьяков милый, Герас[имов], Шашалов, кажется он ничего не понимает, а только обратывается. Да, написал письмо Черткову. Прочел о Фрее — прекрасно. Надо написать. Вчера думал: Многописание есть бедствие. Чтобы избавиться его, надо установить обычай, чтобы позорно б[ыло] печататься при жизни — только после смерти. Сколько бы осадку село и какая бы пошла чистая вода!

Чтобы спорить и из спора выходил плод, нужно, чтобы спорящие смотрели в одну и ту же сторону, чтоб цель у них б[ыла] одна (истина). Надо уяснить себе, что каждый хочет доказать. И если окажется, что или один ничего не хочет доказать (очень обыкновенно), или что цели, побуждающие спорить спорящих, совершенно различны, то спор тотчас же следует прекратить. Это надо выяснить примером. —

Да, главное заблуждение в том, что не чувства руководят рассуждениями, а что рассуждения могут руководить чувствами. От этого прекрасная мысль М. Arnold’a, что метод Хр[иста] есть sweet reasonableness, ἐπιείκεια.

Не знаю от чего сделался вчера маленький припадок и ночью болело.

Во сне видел, что говорю с свящ[енником] о пьянств[е], о терпимости и о чем-то еще, что забыл. О терпимости: не презирать ни жида, ни татарина, любить. А мне: православного. Мне кажется, я достиг этого в этот приезд 3-й в Оптину. Помо[ги] мне Бог. — Горе их, что они живут чужим трудом. Это святые, воспитанные рабством. Теперь 10 ч[асов], пойду к Леонтьеву.

Был у Леонтьева. Прекрасно беседовали. Он сказал: вы безнадежны. Я сказал ему: а вы надежны. Это выражает вполне наше отношение к вере. Потом поехали. Весело ехали до Мишнева, 40 в[ерст] от Оптиной. Ночевали в избе. Кажется, в сифилисе, но красива.

Писал Алешу, совсем плохо. Бросил. Поправил Паскаля и Ламенэ. Дописал Корнея. Порядочно.

1) Человек может жертвовать благами жизни мирской только ради жизни вечной. Всякая жертва вне этой причины не есть жертва, а или подобие её, или ошибка, не рассчет.

2) Большинство людей живут так, как будто идут задом к пропасти. Они знают, что сзади пропасть, в к[оторую] всякую минуту могут упасть, но не смотрят на нее, а развлекаются тем, что видят.

Встал довольно бодро. Много ходил. Писал письма. Проводил казаков и матроса, а также и хохла-алкоголика с женой. Саша встала. Поеду в санях покатат[ься], только позавтракаю.

Ездил с Леной. Вечером прiят[но] у Саши. Читал Super Tramp. Плох[iя] англійск[iя] шуточки, тоже и в предисл[овiи] Шо.