31 марта

Читал, не писавши дневника, и поздно. До 12 считался. С 12 до 2 говорил с Бегичевым слишком откровенно, тщеславно и обманывая себя. С 2 до 4 гимнастика, мало твердости и терпения. С 4 до 6 обедал и покупки сделал ненужные. Дома не писал, лен. Долго не решался ехать к Волконским. У них говорил слабо, трусость. Вел себя плохо. Трусость, тщеславие, необдуманность, слабость, лень.

Просыпался в 6 часов, перебудил всех; но от лени не встал и проспал до 9. — Пил чай, читал; пришел А[лексѣевъ] и помешал мне заниматься до обеда. — Он был такой добренькой, что я побоялся оскорбить его — ежели бы не пошел к нему обедать. Перед обедом немного помотался. Я становлюсь труслив. Надо принуждать себя делать вещи смелые. К А[лексѣеву] я пришел, когда уже все сидели за столом и брат в самом жалком положении. Мне так неприятно было на него смотреть, что я тотчас же после обеда ушел и стал писать. Отделал одну главу. Пришел Н[иколинька] в том же виде. Я уехал на охоту и узнал потом от Балты, что он на площади делал бесчинства. — Жалко, что он не знает, какое большое для меня огорчение видеть его пьяным; я уверен, что так как это доставляет ему очень мало удовольствия, он удержался бы. Неприятнее всего для меня то, что о нем судят и сожалеют люди, которые ногтя его не стоят; но они имеют право о нем сожалеть. — После охоты я болтал с Балтой до ужина; он мне рассказал драматическую и занимательную историю семейства Джеми. Вот сюжет для Кавказского рассказа. — Я пошел ужинать, но опять опоздал и пошел к Я[новичу], оттуда домой. Читал немного, но без охоты и внимания, поужинал, и теперь, 1 / 2 12, ложусь спать. — Ночью опять была п[[.......]] и днем плоть поигривала. — Днем был бы доволен, ежели бы не лень. — Дмитрий пьет; ежели завтра будет то же — высеку. — Ванюшка лениво переписывает. —

Читал Евангелие, был в ванне, простудился. Толстые увезли меня к себе. Я ругал Тотлебена — скверно. Читал Бальзака. У Ал[ександринъ] чудная улыбка; вечером пришел какой то Львов, беспокойный офицер с лоском.

Нездоровится. Гимнастика. Праздность. Вар[инька] всё больна. Пил вино и лучше. Спал. К Сушковым. Я был глуп. Т[ютчева] положительно не нравится. С управляющим решился.

Не спал до 2-го, но встал в 7. Пошел в слесарную школу. Лучшее заведение в России. Если бы не вмешательство правительства и церкви. Читал От[ечественные] Зап[иски]. Болтовня Щедрина. Статья о сумашествии героев. Инерция — психологический закон. Всякое нововведение больно. Вывод ясен. Два закона: инерции и движения. Сумашест[вие], т. е. ненормальность, есть одно из двух — равноденствующая из двух его нормальность. Лишнее говорил о преподавании математики директ[ору] школы (1). Читал немецкий перевод. Очень хорош. Пошел к Леониду. Там Дьяков с дочерью. Мне очень грустно. Дома обед с Кост[енькой] очень тяжелый. Лег, заснул. Пришел Стахович. Шил башмак. Чай пить. Остался один с ней. Разговор. Я имел несчастье и жестокость затронуть ее самолюбие и началось. Я не замолчал. Оказалось, что я раздражил ее еще 3-го дня утром, когда она приходила мешать мне. Она очень тяжело душевно больна. И пункт это беременность (2). И большой, большой грех и позор. Почитал Конф[уция] и ложусь поздно.

От Урусова письмо — хорошее.

Встал рано. Поправлял, переделывал усердно статейку. Кажется лучше. Обедал, съел лишнее, рыбу, заснул, иду гулять.

Пошел было в Зубцово, но не мог перейти и вернулся в лес, где прекрасно часа три проработал с отцом и сыном (мужиками), простыми и работящими. Вечером беседовал всё так же хорошо.

Ответ Синоду, кажется, кончил. Из Петерб[урга] ничего. Написал маленьк[iй] адрес петерб[ургскимъ] литерат[орамъ]. Продолжаются приветствия и ругательства. Здоровье хорошо. Хотел кончить Х[аджи] М[урата], но не работалось. Письмо от Ч[ерткова]. Отвечал ему. Ничего интересного.

Здоровье не совсем. Печень. Не работается. Нынче ничего не писал. Дремал. Ездил верхом, ростепель. Продолжаю то, что записал вчера:

1) Как в организме на всех членах отзывается усилие одного и даже вызывает подражание — кручение пальцов, руки, ноги, — так и в этом мире, где все живое есть один организм, усилие каждого человека, даже животного отзывается во всех других подражанием, гипнозом. (Это все неверно.)

2) Мир живых существ есть один организм. Сила, жизнь общая этого организма не есть Бог, а есть только одно из проявлений Его. И как наша планета есть часть солнечной системы, к[оторая] в свою очередь есть часть другой, большей системы и т. д., так и сила духа есть только одно из проявлений Бога. Так что этим путем Бог всегда недоступен. Он доступен только для разума, к[оторый] говорит, что есть и должно быть не то что начало всех начал, а начало, не имеющее начала, т. е. начало вне закона причинности, то начало, которого образчик, признаки я сознаю в себе.

1) Я прежде думал, что разум (разумение) есть главное свойство души человеческой. Это была ошибка, и я смутно чувствовал это. Разум есть только орудие освобождения, проявления сущности души — любви. (Очень важно).

2) Знаю я, что я не увижу последствий этого моего воззвания, но знаю так, знаю вернее смерти, что последствия эти будут. Будут не в том смысле, что сложится такой или иной мною предвидимый и желаемый строй жизни, а будут в том, что уничтожится то безумие и зло, в котором живут теперь люди христианского мира. Это будет, я вернее смерти знаю, что это наверно, неизбежно будет (к статье).

Все так же телесно слаб и не скучно, не дурно, а грустно и хорошо. На опыте вижу, как велика радость — не радость, а благо внутренней работы. Нынче почувствовал в первый раз и с полной ясностью мой успех в освобождении от славы людской. Все были маленькия делишки: не смущаться о том, что осудят, что пью вино, играю в карты, что живу в роскоши, а смотришь — чувству[ешь] свободу неожиданную. Думаю, что не ошибаюсь.

Нынче спал порядочно. Разлил и разбил горшок и оч[ень] устал, убирая, вытирая, задохнулся. Близко, и хорошо, что близко. Ч[ертковъ] не осудил бы. Как раз на точке равнодушия: не желаю и не боюсь ни жизни, ни смерти. Служить — хорошо. Хорошо особенно тем, что ясно чувствую, ч[то] последствия своего служения вне себя не увижу, но знаю, что они будут, если сознаю их в себе.

Ходил утром. Ко мне обратился из Панина крестьянин революционер, и отец его такой же. Оба сидели, оба знают меня. Но нужен я им только в той мере, в к[оторой] они видят во мне революцiонн[ое]. Дал ему книги. Дурно вел себя, объяснив ему свое положение. Всетаки, кажется, не для сл[авы] люд[ской]. Он попросил денег. Это было тяжело. Потом начал писать пьесу. Не пошло. Приехал журналист из Финляндии. Я принял его и много, горячо говорил, и хорошо. Потом Бѣленьк[iй] привез письмо от Молочникова. Я распустил слюни, прося уезжавшую Рыдзевскую. Потом кое что читал, спал. Соня уехала в Москву. С[аша] уехала в Тулу на концерт. Иду обедать.

Помоги мне повернуться так, чтобы меня не б[ыло], а только Б[огъ] шел бы через меня.

Записать надо две, да теперь некогда.