6 марта

Встал в 1. Одевшись, пошел на биржу и сделал кое какие покупки. Биржа — ужас. Обедал, дома противно от земляка. Пошел в Bouffes Parisiens. Истинно французское дело. Смешно. Комизм до того добродушный и без рефлексии, что ему все позволительно. Шлялся с час по улицам с нехорошими мыслями, пришел домой в 1 и хочу пописать немного. Утром был у Львова, отказал театр, a мне отказала Труб[ецкая]. Л[ьвовъ] ревнует меня и Б[огъ] знает за что, я лишаюсь милого общества его жены. — Главное, главное мое горе — поспешность, бесхарактерность и делание вдруг нѣскольк[ихъ] дел, главное последнее. —

Переводил Лаоцы. Не выходит то, что я думал. Был Озмидов. Он бодро и бедно живет в деревне с семьей. Делал по деревне складчину для бедняка в параличе с семьей.

Не спал ночь. Лег перед обедом. После пошел походить и к Усову. Здоровый, простой и сильный человек. Пятна на нем есть, а не в нем. Он поддержал мое отвращение к обществу формальному, к которому приглашает письмо Щепкина. — Потом ходил по переулку. Приехали Фортун[атовы?], Юрьев, Лапатины. Бесполезно и недостойно провел вечер. — Вечер читал Сальяс о Кудрявцеве — прекрасно. Грехи: праздно и сластолюбиво весь проведенный день. Антипатия к Ф. Письма: от Щепкина — неясно и нехорошо по мотивам. От дамы, имевшей видения. От Ковалевского, Харьковского психиатра. —

Раньше 8 проснулся. Сережа также недоволен жизнью. И я могу сердиться! Нынче надо сходить к его семейным и уговорить их уехать. Да, вчера встретил богомольцев, рассказывали о Семене праведном, портном и рыболове, пошьет, только надо кончать и уйдет. Раз за 20 верст вернул[ся], на шее нитки унес. Всё слаб. Вернувшись от кофея, заснул. Встал, пошел в библиот[еку], к Покровск[ому] и за дровами. Дома орда и Фет. Мне всё легче и легче с людьми, говорю, что могу, о божьем, а остальное как хотят. Фет жаловался на скуку и на незнанье того, что хорошо и дурно, что должно и не должно. Я сказал: Люди жили и не знали зачем, Хр[истос] объяснил закон жизни: установления Ц[арства] Б[ожьего] на земле и дал смысл жизни каждого — участия в этом установлении Ц[арства] Б[ожьего]. — И всё это самая точная, ясная реальная философия. И ее-то они называют мистицизмом. Да, жалки, ужасно жалки. Потом пришел Молоканин, подари[л] кожу, потом Ивин, Дунаев, Медве[дев]. Спорили о православии. Ивин рассказал потом свою ревность к жене и повод к ней. Пьянство, спаиванье девок и баб. Страшно. Они, как и моя сестра бедная, не знают еще веры, а думают, что имеют ее. Легли поздно. Илюша приехал. Он мил.

Всё это время чувствую слабость и умственную апатию. Работаю над драмой очень медленно. Многое уяснилось. Но нет ни одной сцены, к[отор]ой бы я был вполне доволен. — Нынче задумал было — безумие — написать вкратце изложение веры. Разумеется, не вышло. Тоже начал и бросил письмо итальянцам. — За это время записано:

1) Corneille пишет в préface к Menteur об искусстве, что цель его развлечение, divertir — но оно должно быть не вредно и, если можно, и поучительно просветительно.

2) Был за обедом спор о наследственности. Говорят: от ал[ко]голика родятся порочные люди.... Не могу ясно выразить своей мысли. Отложу.

3) Очень важное. Лежал засыпал. Вдруг что-то точно оборвалось в сердце. Подумал: так приходит смерть от разрыва сердца и остался спокоен, ни огорчен, ни радостен, но блаженно спокоен: здесь ли, там ли, я знаю, что мне хорошо то, что должно, как ребенок на руках матери, подкинувшей его, не перестает радостно улыбаться, зная, что он в ее любящих руках. И подумал, отчего это так теперь, а прежде не было? Оттого, что я прежде не жил жизнью всей, а жил только жизнью здешней. Чтобы верить в бессмертие, надо жить бессмертной жизнью здесь. Можно идти ногами и видеть перед собой пропасть, к[оторую] нельзя перейти, и можно подняться на крыльях. Не выходит. И не хочется думать.

Живу очень счастливо. Поправил Паскаля и Ламенэ. Просмотрел: «Единое на Потребу» и, кажется, больше не буду править. Тут Маша и К[оля]. Написал кое какие ничтожные письма. Записать надо как будто важное:

1) Как смешны люди, исследуя и большую и малую бесконечность своими телескопами и микроскопами. Это все равно, что человек, отыскивающий своих знакомых в доме, в к[отор]омъ, ему сказано, что никто никогда не жил и не может жить. Бесконечность есть только указание на то, что там, где предмет его изучения идет в бесконечность, как звезды и микробы, должна быть ошибка постановки вопроса, и изучение ни к чему не может привести.

2) Подумал о том, что преподается в наших школах, гимназиях: главные предметы: 1) древние языки, граматика — ни на что не нужны; 2) русская литература, ограничивающаяся ближайши[ми], т. е. Бѣлин[скiй], Добролюбов и мы, грешные. Вся же великая всемирная литература закрыта. 3) История, под к[оторой] понимается описание скверных жизней разных негодяев Королей, Императоров, диктаторов, военачальников, т. е. извращение истины, и 4) венец всего — бессмысленные, глупые предания и догматы, к[оторые] дерзко называют Законом Божиим.

Это в низших школах. В низших школах отрицание всего разумного и нужного. В высших школах, кроме специальностей, как техника, медицина, сознательно уже преподается матерьялистическое, т. е. ограниченное, узкое учение, долженствующее объяснять все и исключать всякое разумное понимание жизни.

Ужасно!

3) Человек сознает себя существом, не скажу: вечным и вездесущим, но вневременным и внепространственным. Он не может сказать, что он всегда был и будет, ни того, что он живет везде, во всем, но не может себе представить времени, когда он не был, ни такого места, в к[оторомъ] бы он не был — хотел я сказать, но это неверно; скорее можно сказать: ни того, чтобы он был в одном месте своего тела. Так что человек сознает себя и вечным и бесконечным существом, и частью какого-то целого, отделенным от всего остального движущимся веществом. Вся жизнь человека есть ничто иное, как переход от одного сознания: от сознания своей отделенности, к сознанию своей вечности и бесконечности, бестелесности и неподвижности, или вневременности и внепространственности.

Сначала, младенцем, человек сознает только свое отделенное существо. Начинается же расширение сознания признанием жизни в других существах, любовью к ним, продолжается все большим и большим расширением сознания, все большим и большим сознанием своего духовного вѣчн[аго], безконечн[аго] существа и кончается полным слиянием сознания отдельного существа с сознанием вечным, бесконечным, — сознанием духовного существа. Слияние это есть смерть.

Для телесного сознания отдѣлен[наго] существа — смерть страшна, для духовного, божественного — смерть радостна.

4) Истинное религиозное учение должно состоять в том, чтобы указать людям преимущества сознания вечного, духовнаго перед временным и телесным, научить людей пользоваться временным и телесным для достижения целей духовных. Ах, кабы уметь и успеть хоть кое как сделать это!

Очень — хотел сказать: дурно, — не дурно — хорошо, — а слабо себя чувствую: сердце сжимается, и не могу ничего последовательно думать. И нога хуже. Не знал, что делать? И спросил себя: что перед Богом, перед хозяином делать? И сейчас ясно стало по крайней мере то, чего не надо, не стоит делать.

1) Читал газету и о казнях, и о злодействах, за к[оторые] казни, и так ясно стало развращение, совершаемое церковью — скрытием христианства, извращением совести, и государством — узаконением, не только оправданием, но возвеличением гордости, честолюбия, корыстолюбия, унижения людей и в особенности всякого насилия, убийства на войне и казней. Казалось бы, так несомненно ясно это, но никто не видит, не хочет видеть этого. И они — и церковь, и государство, хотя и видят всё увеличивающееся зло, продолжают производить его. Происходит нечто подобное тому, что бы делали люди, умеющие только пахать и имеющие только орудия пахоты и только своей работой, пахотой могущие существовать, если бы эти люди пахали бы поля, на к[отор]ых уже взошли всходы.

Если могли быть нужны в свое время дела церкви и государства, они явно губительны в наше время и продолжают совершаться.

Встал еще бодрее вчерашнего. Ходил далеко, потом письмо. Одно, исповедь бывшего революционера, очень порадовавшее и тронувшее меня. Видишь кое когда радостные плоды и оч[ень] радостные. Потом поправил две книжки, 12 и 13. Ездил верхом, оч[ень] приятно и немно[го]. Сейчас ложусь спать перед обедом. Приехал Стах[овичъ]. Оч[ень] уж чужда эта и политика, и роскошь, и quasi-аристократизм. Ложусь спать. Уехали Сухотины и Булгаков. То ли дело Андрей Тарасов и Сер[ежа] Попов, а не Стах[овичъ].