9 марта

Долго не вставал — (недостат[окь] Энергии). Иславину письмо (невним[ательность]). Выехал в скверныхь перчатках и без шубы (необдуманность и торопливость). Панину рассказывал про свою постройку (желаниие выказать). У Оливье и Беер — (нерешительность и трусость). — У Горчаковых — (ложный стыд и желание выказать). Поехал к Киреевской (неосновательность) так (трусость). Занятия на 10. Встать в 8. От 8 до 9 письма, от 9 до 11 музыка, 11 — до 1 фехтованье. 1 — до 2 1 / 2 Аникеевы и гулять, гимнастика обедать к Львову. — Вечер читать и дневник. —

Встал ранешенько. Итальянской урок. Tribunaux, доброе, спокойное лицо девушки. Адвокаты. За молоко. Библиотека публичная, набитая народом, закулисы. Обед дома. Bobino. Тургенев старый. Англичан[инъ]. Жена славная. Он туп ужасно. Увы. Musard. Русские офицеры, будто бы веселый ужин и б. —

Оба дня писал, поправлял. Нынче не мог после чая. С Соней мы холодны что-то. Я жду спокойно, что пройдет. Фауст Гёте читал. Поэзия мысли и поэзия, имеющая предметом то, что не может выразить никакое другое искусство. А мы перебиваем, отрывая от действительности живописи, психологии и т. д. —

Проспал до 12-го. Пришел Гуревич, эмигрант. Еврей. Хочет найти общее соединительное евреев и русских. Оно давно найдено. Иногда я грущу, что дрова не горят. Точно если бы они загорелись при мне, это бы не было явным признаком, что горят не дрова, а поджожки, и они не занялись. — Почитал о Китае и поехал верхом по городу. — Все работают, кроме меня. — Вечер слабость. Сапожник не пришел, был в бане и читал Лаоцы. Перевести можно, но цельного нет. — Сережа был с нами, добрый, милый. Был утром у колодочника. В подвале пристально, бодро работают и пьют чай. Все работают, кроме меня. Я сплю. Грехи: тщеславие, праздность. — Самарский мужик смущал, но разделался дружно. Письмо Черткова — вызывает написать о заповедях для народа. Кажется, что надо. Это захватило меня, но не знаю. Трогательное письмо из Киева от жены прокурора. Если бы это правда?

Встал рано, работал, перечитал письма. Маш[еньки] письмо хорошее. Письмо от Мороз[ова] о слепом. Писал дневник, пришел Цертелев. Довольно хорошо говорил с ним. Он согласен с незаконностью войны, присяги и суда. И то хорошо. Голова кружится и шатает меня. Как скоро придет смерть! Думал: надо всё дело жизни сосредоточить на любовном воздействии на С[оню]. О, помоги, Господи! Иду гулять. —

Ничего не сделал из заданных себе задач: молчания и воздействия на С[оню].

Никак не думал, что прошло 7 дней. Постараюсь вспомнить, возвращаясь назад. Нынче 9. Всё еще болит сильно после сильной боли, начавшейся 3-го дня ночью; и нет сил. Ругин здесь.

Нынче ночью думал: главная разница в влиянии — не христианства, но нравственного серьезного сознания — на жизнь та, что для одних известные положения, сословия, учреждения мира признаются непоколебимыми, неизменными; и уж в этих положениях они стараются следовать указанию христианства или нравственного учения; для других же настоящим является вопрос о самых положениях, о сословиях, об устройстве жизни; и всё подлежит изменению. Для одних христианство есть руководство для поступков в известных положения[х], для других оно поверка законности самых положений, «богатый, высокопоставленный должен на пользу употреблять свое...» и т. д. Фальшь. Вчера читаю в New Christianity: Christ must be in social life, in politics, in business. Как это Christ in business. Всё равно, что Christ in kicking или killing (война). Да, прежде всего надо этим людям внушить, что все положения, от положения земледельца до палача, распределяются по своей нравственности, и пот[ому] мало быть хорошим в своем положении, надо избирать то или другое.

Читаю всё Лескова. Нехорошо, п[отому] ч[то] неправдиво. Думал еще за эти дни. 4 М[арта]. Сережа говорит: надо быть занятым. Это ничего не говорит. Надо знать, чем быть заняту. А чтобы знать это, одно средство: делать то, что тебе нужно, то, что ты сам потребляешь, или то, к чему влечет неудержимо призвание.

Поправить жизнь монастырскую, сделать из нее христианскую можно двумя способами: 1) Перестать брать деньги от чужих, т. е. чужие труды, а жить своим трудом, или 2) уничтожить все внешние обряды, все запрещенные Евангелием молитвы общие в храмах, М[атвея] гл. VI, и всё связанное с этим. Одно держит другое, как две доски шалашиком. —

Церкви сделали из Христа Бога спасающего, в к[оторого] надо верить и к[оторому] надо молиться. Очевидно, что пример его стал не нужен. Работа истинных христиан именно в том, чтоб разделать эту божественность (картина Ге). Если он человек, то он важен примером и спасет только так, как себя спас, т. е. если я буду делать то же, что он.

Позитивисты, либералы, революцион[еры] и всякие мнимо нехристианские секты верят в ту же Христову истину, в ко[торую] и мы, только не во всю и под другим именем, и пот[ому] не только с ними спорить и ссориться не надо, но надо дружить с ними.

Читал дневник Тани и полюбил ее нежно, заглянув в ее слабую, мятущуюся душу. Она пишет: «право, я не дурная». Она это сама сказала, и был случай увидать. Но ведь все такие же, и Победоносцев, и Никанор, и Скабич[евский], и др. Надо устанавливать на них этот взгляд, и можно.

Нынче думал: Самое ужасное страдание: знать, что я страдаю и лишаюсь не от завала горы, не от бактерии, а от людей, от братьев, к[оторые] должны бы любить и к[оторые], вот, ненавидят меня, если заставляют страдать. Это вот когда вели на казнь декабристов, это заключенные — несчастные в Каре и др. Ужасно!

Вчера 8 М. Слабость, боль, желтуха. Читал Лескова, письма. Много о Кр[ейцеровой] Сон[ате]. Спрашивают: что же следует? Надо послесловие, а не могу. —

3-го дня 7 М. То же самое. Ночью были очень сильные боли. — Думал умереть и теперь всё думаю. И страху не могу даже понять. И сожаления нет. В здоровые минуты скорее бывает желание умереть, а во время боли совершенное равнодушие, т. е. равны жизнь и смерть. Читал в New Christianity о любви Робертсона: держи, говорит, ее, она всё победит, что бы с тобой ни было. Странно, о чем ни думай, всё сводится к одному этому: люби — не не люби, не относись без любви ни к кому ни в мыслях, ни к отсутствующим, ни к умершим. И можно. И когда достигаешь, как хорошо!

6 М. Я. П. Было грустно всё время и тяжело. С Ругиным беседовал о Ге. 5, 4, 3. Не помню. То только помню, что пытался писать и не мог. — И так, теперь 10 часов 9 М[арта]. Иду наверх. Всё болит и слаб.

Все три дня писал, хотя немного, но толково, и подвигаюсь. Кажется, кончаю 4-ю главу. Лева б[ыл], уехал вчера. Накануне его отъезда б[ыл] разговор о наследственности. Он настаивал, что она есть. Для меня признание того, что люди не равны в leur valeur intrinsèque, всё равно, что для математика признать, что единицы не равны. Уничтожается вся наука о жизни. — Всё время грустно, уныло, стыдно. Слава Богу, я начинаю опоминаться: чувствую, как я погряз в тщеславии. Писем выдающихся не было. Вчера ездил в Ясенки. Вчера же узнал, что мужики за березы не освобождены. Лопухин. Fiat justitia, pereat mundus. А ему столько же дела, как мне до его чулок. Читал хорошую книгу Our destiny Gronlund’a. Все мы идем к той же теме и подходим к ней с разных сторон и сближаемся. И это радостно. Думал два дня сряду по утрам, просыпаясь, а то гуляя.

1) Мне объяснилась вера слепая, вера в нелепость, вера в прошедшее, Соловьева, Трубецкого, Стаховича, Рачинского, кот[орой] я прежде не понимал. И понял я это на Рачинском, вспоминая, как он писал мне, что начинает уже не спорить с символом веры. Он воспитывал в себе веру, приучал себя к ней. Так он приучал себя, а другие, большинство людей, приучены к ней с детства. Есть две веры: одна — вера привычки, вера прошедшего, при кот[орой] разум употребляется на то, чтобы объяснить себе то, чему веришь по привычке, и вера разумная, та, кот[орую] определяет Павел — обличение невидимых, как бы видимых... вера разумная, вера в то, что не в силах еще выразить, обнять со всех сторон, но что уж верно знает разум, вера будущего. — Смешение этих двух понятий производит недоразумение.

Первая вера — вера мертвая, неподвижная, вторая вера живая, движущаяся.

2) Бросил щепку в водоворот ручья и смотрю, как она крутится. Пароход — только побольше немного — такая же щепка, земля — пылинка, 1000 лет, минута — всё ничто, всё материальное ничто, одно реальное, несомненное, закон, по кот[орому] всё совершается, и малое и большое — воля Божия. И потому, хочешь жить не мечтательно, а реально, живи в воле Б[ожией].

3) Читал прелестное определение Henry James (senior) того, чтó есть истинный прогресс. Прогресс есть процесс, подобный образованию, высеканию статуи из мрамора, elimination всего лишнего. Мрамор материал — ничто. Важно высекание, отделение лишнего.

4) Во сне видел: Правдиво только то (не истинно, а правдиво), что сам знаешь, испытал и говоришь о себе, своем опыте; всё остальное может быть ошибочно. Мне тогда-то там-то было больно. Это несомненно, если я умею различать свои ощущения. Но то, что земля кругла, вертится, не говоря уже о том, что все организмы развивались так-то, — никогда не может быть несомненно. То, что 2 х 2 = 4, или сумма □ катетов = □ гипотенузы, нельзя назвать правдивым или неправдивым, п[отому] ч[то] это только утверждение того, что я знаю. То же, что в воде есть столько-то водорода и столько-то кислорода, справедливо только в той мере, в к[оторой] это мой опыт.

5) Я молился сначала о избавлении от искушений похоти, потом тщеславия, потом нелюбви. Как будто к любви надо подходить через чистоту и смирение. Это неверно. Хотя я и писал, и думал, и думаю, что сущность жизни есть любовь, и что если ничто не препятствует любви, никакие соблазны, то она, как ключ, будет течь из души, — хотя я это говорил, и это справедливо, для возрождения к жизни мало избавляться от соблазнов похоти и тщеславия — это не восстановит любви. Скорее, наоборот, нужно изгнать из сердца злобу, и тогда отпадает тщеславие, а отпадает тщеславие — отпадает похоть. Ослабление начинается сверху: сначала засоряется любовь злобой, а как только явилась злоба, является тщеславие и за ним похоть. Так что исправлять надо не снизу, а сверху. — Неясно. Но я испытал и испытываю это.

6) Нынче думал о том, что все художественные произведения наши все-таки языческие — (буду говорить о поэзии) все герои, героини красивы, физически привлекательны. Красота впереди всего. Это могло бы служить основой целому большому худож[ественному] произведению.

Я нынче утром сказал С[оне] с трудом, с волнением, что я объявлю о праве всех печатать мои писанья. Она, я видел, огорчилась. Потом, когда я пришел, она, вся красная, раздраженная, стала говорить, что она напечатает... вообще что-то мне в пику. Я старался успокоить ее, хотя плохо, сам волновался и ушел. После обеда она подошла ко мне, стала целовать, говоря, что ничего не сделает против меня, и заплакала. Очень, очень б[ыло] радостно. Помоги, Отец. — Забыл что-то важное. Теперь 9-й час вечера, иду наверх. —

И я жив. Почти 1 1/2 месяца не писал в эту тетрадь. За всё это время писал Тулон и дней 5 тому назад кончил и решил не переводить и не печатать. И это облегчило меня. Поша вернулся. Была Хилкова. Письмо не имело никакого действия — скорее вредное. Событие и важное и тяжелое это установившиеся у Т[ани] отношения с —. Самые чистые хорошие дружеские отношения, но исключительные. Это б[ыло] скрытое влюбление. Она мне сказала, и я говорил с ним. Они решили откинуть всё излишнее, исключ[ительное]. Он уехал. Во мне это возбуждает мучительное и скверное чувство — унижение за нее. Таня ездила к Леве в Париж, и вот с неделю как они приехали. Он хорош, нравственен, но болезнь всё гнетет его. С С[оней] отношения хороши, но... Я собираюсь ехать к Черткову. Занимаюсь опять теорией искусства, по случаю предисловия к Моп[ассану]. Предисловие тоже не выходит. Многое хочется писать, но как будто сил нет. Надо попробовать чисто худож[ественное]. Думал за это время:

1) Искусство истинное только тогда, когда совпадает внутреннее стремление с сознанием исполнения дела Божия: можно стремиться выразить то, что занимает, но что не нужно Богу, и можно стремиться содействовать произведением искусства делу Божию, но не иметь к нему внутр[еннего] стремления, и будет не искусство.

2) Художеств[енное] произведение есть то, к[оторое] заражает людей, приводит их всех к одному настроению. Нет равного по силе воздействия и по подчинению всех людей к одному и тому же настроению, как дело жизни и, под конец, целая жизнь человеческая. Если бы столько людей понимали все значение и всю силу этого худож[ественного] произведения своей жизни! Если бы только они так же заботливо лелеяли ее, прилагали все силы на то, чтобы не испортить его чем-нибудь и произвести его во всей возможной красоте. А то мы лелеем отражение жизни, а самой жизнью пренебрегаем. А хотим ли мы, или не хотим того, она есть худ[ожественное] произведение, п[отому] ч[то] действует на других людей, созерцается ими.

3) Терять людей?! Мы говорим: я потерял жену, мужа, отца, когда они умерли. Но ведь часто и очень часто бывает, что мы теряем людей, к[оторые] не умирают: так расходимся с ними, что они хуже, чем умерли. А напротив, часто, когда люди умирают, мы тогда-то и находим их, сближаемся с ними.

4) Сестра Машинька зазвала меня на юродивую. Юродивая очень милая, но она при мне говорила всё пошлости, обращая меня. Хорошо же она говорила, по рассказам сестры, когда она увещевала строптивую горничную девушку. «Ты ведь душу свою губишь, говорила она, а ведь душа в тебе хорошая, прекрасная. Жаль ее бедную. На что ты ее мучаешь так» и т. д. Это мне понравилось.

5) Красотой мы называем теперь только то, что нравится нам. Для греков же это было нечто таинственное, божественное, только что открывавшееся.

6) Мне часто случалось, особенно с Сережей братом, оправдываться, когда он нападал на меня, утверждая, что я живу дурно, что я обманываю людей, пользуясь всем, как и другие, и т. п. И я оправдывался и хвастался своим христианством: «нет, я добрый, хороший!» Как глупо! Христианин не может оправдываться. Когда его осуждают, он может сказать только то, что мало мне этого, что если бы вы всё знали про меня, вы бы не так еще бранили бы меня и были бы правы. Христианин всегда виноват и почти во всем.

7) Часто за это последнее время, ходя по городу и иногда слушая ужасные, жестокие и нелепые разговоры, приходишь в недоумение, не понимаешь, чего они хотят, чтó они делают, и спрашиваешь себя: Где я? Очевидно, дом мой не здесь.

8) Если бы человек знал наверно, что жизнь его кончается этой жизнью, то что бы стал он делать на закате жизни, как я?

Дела все здешние перешли уже в другие, более молодые руки, а чтó же делать ему? Только когда веришь, что жизнь не кончается здесь, остается всегда самая важная и всегда интересная и нужная работа над своей душой, кот[орая] не пропадает, а окажется нужной там.

Батюшки, сколько дней пропустил. Нынче 9 Мар. 97. Москва. Из этих 4-х дней дня два писал Об искусстве и нынче довольно много. Очень захотелось писать Х[аджи]-М[урата] и как-то хорошо обдумалось — умилительно. От Поши письмо; написал Ч[ерткову] и Кони о страшном событии с Ветровой. Не буду писать, что записано. Всё в том же спокойном, п[отому] ч[то] любовном настроении. Как только хочется огорчиться, устать, вспомню про Бога и про то, что дело мое одно: любить, не думая о том, что будет, и сейчас легко. Таня уезжает в Ясную.

Здоровье шатко, приближаюсь к смерти. И спокойно. Душевное состояние очень хорошо — добро. Написал вчера письма. Прекрасная философск[ая] статья поляка. Записать надо многое.

Прежде всего надо записать перемену в определении жизни.

I.

1) Жизнь есть сознание заключенного в пределы, отделенного от всех других, духовного существа, находящагося в общении с различными существами внешнего мира.

2) Пределы, отделяющие сознаваемое нами существо от различных существ внешнего мира, представляются нам телом своим и телами других существ (тело в смысле материи).

3) Общение же нашего отделенного от всего мира существа с различными существами внешнего мира представляется нам движением.

4) Не будь отделенного от различных существ внешнего мира, общающагося с ними существа, признаваемого нами собою, не было бы тела (материи), ни своего, ни других существ. Только соприкосновение пределов того существа, к[оторое] мы признаем собою, с другими существами, дает представление тела. Только разделение существ дает понятие тела. Не будь изменения отношений отделенного от других существ существа, признаваемого нами собою, с другими существами, не было бы движения ни в своем теле, ни в других телах. Только изменение отношений к внешнему миру дает представление движения. Только перемена общения то с теми то с другими существами дает понятие движения.

Если бы существа не были разделены и составляли бы одно и не было бы пределов между ними, не было бы понятия тела.

Если бы все, хотя и отделенные друг от друга существа не изменяли бы своих отношений друг к другу, не было бы движения. Не было бы движения: не было бы и сознания: было бы одно нераздельное духовное существо, для кот[ораго] не только не нужно, но немыслимо тело, материя, и также не нужно и немыслимо движение, и еще менее мыслимо сознание. (И потому представление о существе вечном, бесконечном — Боге, как о существе сознательном, — также несправедливо, как и представление о Нем, как о существе телесном или движущемся, т. е. изменяющемся. Понятия: сознания, тела и движения суть понятия, свойственные только духовному существу, отделенному от других существ, но находящемуся в общении с ними.)

5) Пределы, отделяющие нас от других существ, мы не можем себе представить иначе, как телами, одно из котор[ыхъ] мы признаем собою; остальные (соприкасающияся с тем телом, к[оторое] мы признаем собою) признаем внешним миром, вне нас находящимися существами.

6) Общение нашего существа с другими мы не можем себе представить иначе, как движением (т. е. изменением отношений нашего существа к другим). Одну часть этого движения мы признаем движением своего существа; другую часть этого движения мы признаем движением других существ.

7) Отношения тела, к[оторое] мы признаем собою, к другим телам мы называем пространством. Отношения движения, совершающагося в нашем теле, к движению тел вне нас мы называем временем.

Преодолел или прошло дурное чувство. Здоровье лучше. Ездил верхом. Выписал эпиграфы и читал. Есть много чего записать, но не буду. Поздно.

Писал «Кто я». Ни хорошо, ни дурно. Живется очень хорошо. Все больше помню и приучаюсь жить для Бога. Это не трудно. Дело привычки. Думаю, что возможно и для молодых. Записать хочется сейчас:

1) Жизнь (в этом мире) есть движение неперестающее, неизбежное (лошадь на колесе). Лошадь — это моя духовная сущность, колесо — это моя отделенность, производящая и материю — колесо — и движение. Движение, деятельность неизбежны. Мое дело только покоряться этому движению, не делать ложных усилий, а выбирать на колесе наилучшее направление, положение. Усилие нужно только отрицательное: не отдаваться своим страстям. —

Главное, мне хочется сказать, что я живо почувствовал, что не нужно делать усилия для произведения какого нибудь дела: нужно только усилие в выборе того, что в воле Бога. И тогда всегда легко и хорошо. (Было ясно в душе, а вышло не то. Но je m’entends.)

2) Жить этой временной, отдельной жизнью по закону вечной, всеобщей.

3) Как опасна жизнь для славы людской! Для себя, для своего эгоизма можно сделать много дурного, но для славы людской делается ужасное, такое, к[оторое] в сто, тысячу раз хуже всего того, что может сделать человек из эгоизма.

Дурное состояние. Только поправлял заметку о правительст[вѣ], о власти. Заглавие надо так:

Из Дневника. О возникновении и самоуничтожении власти.

Нет, нехорошо.

Все это время было состояние такое, как будто «я», настоящий «я» ушел куда-то или во мне же спрятался куда-то, так что я не вижу, не сознаю его, но знаю, что он есть и что он выйдет опять наружу, и что надо будет отдать отчет, как я вел себя в его отсутствие: не осквернил ли чем его жилище?

Горячился с Карбон[елемъ], а то ничего. Записать надо:

1) Лицемерие, фарисейство религиозное кончилось давно. Никто уже не хвалит теперь людей за то, что они религиозны, ходят в церковь, скорее, смеются. Но место фарисеев не осталось пустым. Его с успехом занимают теперь фарисеи лицемеры служители не Бога, а народа — государственники, либералы, революционеры. А как в Евангелии представлен Христос, выходящий из себя при обращении к ним, так и теперь трудно удержаться от негодования и отвращения к ним. Всю речь Христа к фарисеям можно переделать, обращая ее к политическим деятелям.

Только не надо сердиться и осуждать людей, подпавших этому заблуждению, а если можешь, добро обличай их, если не можешь, то хоть жалей о них, но не сердись. А если и этого не можешь, молчи и работай над собой, что[бы] уничтожить недоброе чувство к человеку.

2) Как ярко выразилось на революционерах, когда они начинали захватывать власть, обычное развращающее действие власти: самомнение, гордость, тщеславие и, главное, неуважение к человеку. Хуже прежних, п[отому] ч[то] внове.

3) Женщины не людей меряют тем идеалом совершенства, к[оторый] они себе составили, а идеал совершенства составляют по тем или по тому, кого любят. А когда нико[го] не любят, то по себе.

4) Как трудно, особенно после дурной привычки целой жизни, приучить себя считать самым главным делом жизни работу над своей душой, приближение её к совершенству или, вернее, движение к совершенству.

5) Как прав Паскаль, говоря, что люди постоянно хлопочат только для того, чтобы забыть про свое положение (карты, заяц). Заяц нехорошо только п[отому], ч[то] мучаешь животных, но карты (не игра для выигрыша) без всякого сравнения лучше занятия политикой, наукой, искусством, вообще всем тем, чем человек желает возвысить себя.

6) (Поправлено прежнее.) Смерть есть разрушение тех органов единения с миром, которые дают нам представление о времени.

7) Наше представление о времени происходит от нашей неспособности познавания сразу всего предмета: время есть та постепенность нашего познания мира, к[оторая] вытекает из ограниченности наших способов познания.

Вчера не писал сюда, да и вообще не писал. Только продиктовал недурное письмо священнику. Черткову отсрочил по просьбе его матери государь. Он слаб физич[ески], отчасти и духовно — ему жалко и семьи, и дела. Но он знает себя. А это главное. Выписал из дневника, что нужно. Саша выписала. Был вечером Мих. Новиков. Написал о «Новой вере». Оч[ень] много хорошего, но длинно, однообразно. На душе хорошо. Здоровье лучше. Нынче думал с больным раскаянием о письме, к[отор]ое я написал для Андр[ея] Тимирязеву. Надо в приемах жизни выражать свою расценку людей: сострадательное отвращение к П. Столыпинам и всяким Герш[ельманам] и министрам, и уважение к мужику, и сострадательного уважения к рабочему босяку. И вчера и нынче с большой яркостью и силой пробегают мысли, но не могу сосредоточиться. Попытался комедийку, попытался Д[етскую] М[удрость]. Ни то, ни другое нейдет. Буду ждать. Я уже и так разболтался. Записать нечего.

Оч[ень] рано встал. Обдумал письмо Яп[онцу]. Письма. 15000 куда определить. Ездил верхом. Кончил 15 книжку. Оч[ень] на душе сильно сознание того, какой должна быть жизнь. Не умею, как сказать: сильно сознание истины и служения ей. Записать:

1) О безнравственности во сне....

Вечер мало интересно с З[осей] Ст[аховичъ] и Булан[же], но с Ив[аномъ] Ив[ановичемъ] оч[ень] хорошо поговорил. Отдал для набора 5 книжек.