8 марта

Опять долго не очнулся, однако, преодолел. — Николиньке написал письмо (необдум [анно] и торопливо). — В Контору — тою же, мною принятою глупою формою (обман себя). Гимнастику делал неосновательно, т. е. слишком мало соображаясь с своими силами, эту слабость я вообще назову: заносчивость, отступление от действительности. — Смотрелся часто в зеркало. Это глупое, физическое себялюбие, из которого кроме дурного и смешного ничего выдти не может. С Пуаро опять конфузился (обман себя). На коннозаводстве действовал слабо, первый поклон[ился] Голицыну и прошел не прямо, куда нужно. — Рассеянность. — На гимнастике хвалился (самохвальство). Хотел Кобылину дать о себе настоящее мнение (мелочное тщеславие). Много слишком ел за обедом (обжорство). Поехал к Волконскому, не кончив дела (недостаток последовательности). Наелся сладостей, засиделся. — Лгал. — Занятия на 9-е. С 8—10 счет долгам. Письма: тетушке и Ферзену. 10 до 11 — гимнастика. Музыка с 11 до 12-ти. С 12 до 3 к Панину, Перфильевым, Беер, Аникеева, Бегичев и делец. О деньгах. — Обедать у Горчак[овыхъ], о месте. — Дома читать и писать, что в голову придет, конспе[ктъ] читанного или даже выписывать. — Составить журнал для слабостей. (Франклин[овскiй]).

Встал поздно, пописал, зашел Орлов, с ним пошел ходить. Colonne Vendôme. Chapelle St. Louis. Львовы. Обед дома. Plaideurs дрянь. Редкин плох.

Встал в 9, весело убрал комнату с маленькими. Стыдно делать то, что должно — выносить горшок. Задремал. Ходил к Барановским об Элен. — Бедный изломанный богатством — Барановский. Зашел к Сереже. Они пообедали. Дома обедал. Шил долго и приятно сапоги. В 11 к Сереже. Дружелюбно. Выпил вина больше обыкновенного. Не помню дурного.

А было много, хоть насмешки над Баянус[ом] и болтовня.

Письма — не интересн[ые]. Нет, — письмо Урусова — хорошее. Именно счастье, благо — истины.

Гр[ехи]. Хвастал Сер[еже] брату, что если бы хотел, нажил бы миллион, чтобы отдать Костиньке.

Встал очень поздно. Поша и Иль[я] очень милы вместе. Я говорил с ними хорошо. Потом пришел Герас[имов] и стал рассказывать о чтении Шишкина, о том, что сила скопляется в эфире. Я сказал, что эфир не есть реальность; он огорчился и обиделся. Разумеется, я виноват. А я заразился обидой. Да, школа молчания должна быть. Помоги, Господи. Читал привезенные Пошей письма и статьи, говорил с ним, пот[ом] пошел к Толстым. Илья очень мил, кротче и к себе строже. Читали статью Евангел[ического] союз[а] в ответ Поб[едоносцеву] и замечания на это редакции. Это ужасно. Мне последнее время стали ужасны не физические уродства, раны, а духовные, из к[оторы]х самые очевидные — уродства слова, употребляющего все способы для скрытия истины и выставления лжи вместо ее. Софизм возражения Поб[едоносцева] в следующем:

У нас полная веротерпимость: мы позволяем строить церкви всех исповеданий и в них отправлять богослужения, крестить, венчать, хоронить, присягать и др., каждому по своим обрядам, но воспрещаем каждому вероисповеданию проповедывать свое учение, т. е. совращать из православия, как они выражаются. — Подразумевается, что религия состоит только в исполнении известных внешних жизненных, актов: службы, похороны, крестины, брак[и], присяги и больше ничего; и что эти акты каждое вероисповедование может делать по своему обряду, т. е., что магометан не заставляют крестить своих детей и т. п. Это не веротерпимость, а отсутствие насилия такого, при к[отором] ни один иноверец не стал бы приезжать в Россию. И тут до религии еще дела нет. Это мертвая форма, религия же есть нечто живое. Оно нечто живое уже пот[ому], ч[то] постоянно нарождаются новые люди и для них вопрос: какой веры? Вопрос этот решается опять по мертвому, т. е. дети веры отцов. Стало быть дело не религиозное, а гражданское, — гражданское же решается не на основании того, что должно руководить всяким гражданским актом, — справедливости. 1) Дети, у к[оторых] один из родителей православный, должны быть православны. 2) Проповедывать устно и письменно православие — можно, никакое другое исповедание — нельзя. 3) Совращать в православие можно — это называется миссионерство, в другие же исповедания — нельзя. — Этих 3-х пунк[тов] нет в других странах и пот[ому] там есть веротерпимость, а у нас нет.

Пришел Арханг[ельский] студент и потом Бутурл[ин] и Сережа. [Вымарана одна строка.] Лег раньше.

1) Белинский без религии, — из нижнего этажа. Гоголь религиозный — из верхняго.

2) Человек матерьяльный — вонючее, ядовитое существо.

Parergaparalipomena.

3) «И охладеет любовь», — это последнее худшее бедствие. И оно то совершилось.

4) Что важнее: обязанности царя или человека? Обязанности царя можешь сложить, а обязанности человека — никогда.

(Скучно опять жить.)

(Мир Божий. Март 1902. Стр. 118. Шопенгауэр.)

1) Один путь — культуры, другой — отречения от жизни. Ни тот, ни другой: отречение от личности, — любовь, и достигается цель — счастье.

Паульсен говорит, что учитель должен быть не Ничше, не Шопенгауэр, а Христос. А почему? — не объясняет.

2) Вересаев пишет, что после одушевления служения людям наступает разочарование, компромиссы. Он спрашивает: отчего? А только оттого, что это делалось по гипнозу, по кружковскому чувству, по славе людской, а не по установленному отношению к Бесконечному.

3) Очень важное. Необходимо написать о том, что христианство не есть ни отречение от жизни, ни допускающий все культ, а есть учение, регулирующее жизнь. Одно перехватило, другое не дохватило.

Хочу не пропускать дни и не пропускать записывание мыслей. Пропустил две важные. Живу довольно хорошо тем, что все чаще и чаще помню, что живу перед Богом плохо. Плохо, что замечаю это. Ж. хотел не пропускать. Пишу. Читал свою статью. Порядочно. Вдруг стало нравственно темно, тяжело. Не мог преодолеть дурного чувства. Надо преодолеть. Пробуди во мне — свет. 2-й час.

Вчера написал, кажется, два письма. Ездил верхом с Душаном. Читал записки Ал[ександры] Андр[еевны] и испытал оч[ень] сильное чувство: во 1 -х, умиления от хороших воспоминаний, а 2-е), грусти и ясного сознания того, как и она, бедная, не могла не верить в искупление et tout le Tremblement, потому, что не веря, она должна б[ыла] осудить всю свою жизнь и изменить ее, если хотела бы быть христианкой, иметь общение с Богом. Люди нерелигиозные могут жить без веры, и потому им незачем нелепая вера, но ей нужна была вера, а разумная вера улича[ла] ее. Вот она и верила в нелепую, и как верила! 3-е, еще то испытал, это сознание того, как внешнее утверждение своей веры, осуждение других — как это непрочно, неубедительно. Она с такой уверенностью настаивает на своей и так решительно осуждает; в 4 -х), почувствовал и то, как я част[о] бывал неправ, недостаточно осторож[но] прикасаясь к чужой вере, (хотя бы в науку).

Вечером с Стах[овичемъ]. Сказал ему об его роскоши. Но его тоже не проберешь с его какой то композицией веры из аристократизма, художеств[а], православия. А милый малый.

Сегодня встал свежее прежних дней. Письма. Одно оч[ень] хорошее, мужицкое; потом книжку: суевѣр[iе] наказан[iя].

Приехали Ив[анъ] Ив[ановичъ] и милый Николаев. Приходили Сер[ежа] Попов и Андр[ей] Тар[асовъ]. Я слаб бываю нервами. Все хотелось плакать и при чтении Будды, и прощаясь с Тарасовым. Больш[ое] хор[ошее] письмо Ч[ерткова]. Ездил с Душан[омъ]. Спал оч[ень] немного, иду обедать.

Вечер опять читал с умилением свои письма к А[лександрѣ] А[ндреевнѣ]. Одно о том, что жизнь труд, борьба, ошибк[а] — такое, чтò теперь ничего бы не сказал другого. С Ив[аномъ] Ив[ановичемъ] решили печатать.