8 марта 1910 года

Вчера написал, кажется, два письма. Ездил верхом с Душаном. Читал записки Ал[ександры] Андр[еевны] и испытал оч[ень] сильное чувство: во 1 -х, умиления от хороших воспоминаний, а 2-е), грусти и ясного сознания того, как и она, бедная, не могла не верить в искупление et tout le Tremblement, потому, что не веря, она должна б[ыла] осудить всю свою жизнь и изменить ее, если хотела бы быть христианкой, иметь общение с Богом. Люди нерелигиозные могут жить без веры, и потому им незачем нелепая вера, но ей нужна была вера, а разумная вера улича[ла] ее. Вот она и верила в нелепую, и как верила! 3-е, еще то испытал, это сознание того, как внешнее утверждение своей веры, осуждение других — как это непрочно, неубедительно. Она с такой уверенностью настаивает на своей и так решительно осуждает; в 4 -х), почувствовал и то, как я част[о] бывал неправ, недостаточно осторож[но] прикасаясь к чужой вере, (хотя бы в науку).

Вечером с Стах[овичемъ]. Сказал ему об его роскоши. Но его тоже не проберешь с его какой то композицией веры из аристократизма, художеств[а], православия. А милый малый.

Сегодня встал свежее прежних дней. Письма. Одно оч[ень] хорошее, мужицкое; потом книжку: суевѣр[iе] наказан[iя].

Приехали Ив[анъ] Ив[ановичъ] и милый Николаев. Приходили Сер[ежа] Попов и Андр[ей] Тар[асовъ]. Я слаб бываю нервами. Все хотелось плакать и при чтении Будды, и прощаясь с Тарасовым. Больш[ое] хор[ошее] письмо Ч[ерткова]. Ездил с Душан[омъ]. Спал оч[ень] немного, иду обедать.

Вечер опять читал с умилением свои письма к А[лександрѣ] А[ндреевнѣ]. Одно о том, что жизнь труд, борьба, ошибк[а] — такое, чтò теперь ничего бы не сказал другого. С Ив[аномъ] Ив[ановичемъ] решили печатать.