12 апреля

Встал в 9 -м часу, пришел Н[иколинька]. Я переводил, потом писал, обедал, еще писал, поехал на охоту, пошел в баню, читал и ложусь спать в 11 -м часу. — Мне кажется, что Н[иколинька] как будто жалеет меня и раскаивается, что затянул меня на службу. — Не знаю: хорошо ли или дурно, что мы между собой очень скрытны. — У меня становится дурная привычка навязываться с чтением своей повести. — Н[иколинька] уехал на охоту. — Я чувствовал себя нынче лучше, но морально слаб и похоть сильная. Завтра написать письма Т[атьянѣ] А[лександровнѣ], З[агоскиной?] и Биееръ?]. Ложусь 1 / 2 11. —

4-ый б[астiонъ]. Писал С[евастополь] д[немъ] и ночью и кажется недурно и надеюсь кончить его завтра. Какой славный дух у матросов! Как много выше они наших солдат! Солдатики мои тоже милы и мне весело с ними. Вчера взорван еще горн 5-й, стрельба, как кажется, увеличилась с нашей стороны и уменьшилась с ихней. —

Толстая уехала, несмотря на гадкую погоду. Мне хоть совестно было, но я не поехал провожать ее. Обедал гадко в Vеvеу. Л[изавета] Карамзина хорошая, но выработан[ная], поэтому тяжелая особа. Чай пил с батюшкой у Пущиных. Вечером у Карамзин[ой]. Мещерские отвратительные, тупые, уверенные в своей доброте, озлобленные консерваторы. —

Встал, пошел ходить. Обругал Якова и было настращал становым. Скверно, что всё это больше от зуб. Дома прочел Wisman о папах Льве 12 и Пие 8. Немного пописал. За обедом читал Scènes de la vie américaine. Интересно бы критику написать вообще франц[узского] романа. Писал с богатством содержания, но неакуратно. Бегство в горы не выходит. Ездил верхом. Хозяйство так сяк. Надо привыкнуть, что так сяк. Играл довольно много, но неакуратно.

Граница. Здоров, весел, впечатление России незаметно.

Ночь с жидами. Lehman, веселое расположение. В карете мороз, купец денег занял. М. Н. на перевозе.

Поздно. Та же слабость и тот же победоносный ил затягивает и затягивает. Почитал Mencius’a и записал за два дня. Бродят опять мысли о Записках не сумашедшего. Пошел ходить. Прошел с тоской по балаганам. Дошел до Тверской, вернулся, болел живот. Насилу дошел. Лег и лежал до ночи. Пришел Васнецов. Он говорит, что понял меня больше, чем прежде. Дай Бог, чтобы хоть кто-нибудь, сколько-нибудь. Ночь спал тяжело. Приходил Дмитрий, поправил сапог.

Встал в 6. Поносил воду так, что устал, записал это и иду пить чай. Час 9-й.

Возился усердно, но почти бесплодно над статьей об иск[усстве]. Пошел к Леноч[ке] (очень ми[ла]), к Ник[олаю] Фед[оровичу], с ним ходил и рассказывал ему «об иск[усстве]». Он одобрил. Пошел на выставку, но испугался множества народа и вернулся. Дорогой уяснил себе, что conditio sine qua non новое, а условия достоинства содерж[ание], крас[ота?] и задиача?]. Обедал поздно. Приходила Баршева (поссорилась с кузин[ой]). Ив[ан] Мих[айлович], Полушин, потом Янжул и Сторож[енко]. Спорил слишком горячо с Янж[улом] о том, что регулирование фабрик вредно, как регулированье проституции. Лег поздно — в 12.

В числе событий этого времени был приезд д[ухоборов], заботы об их переселении, смерть Брашнина. Занятия Carth[ago] delenda e[st] и Х[аджи]-М[урат]. Работал довольно мало: душевное состояние довольно хорошее. Посетители — больше из мужиков молодые — хорошие. — С вчерашнего дня состояние душевное очень тяжелое. Не даюсь, не высказываюсь никому кроме Бога. Я думаю, что это очень важно. Важно молчать и перетерпеть. То страдания перейдут к другим и заставят их страдать, а то перегорят в тебе. Это дороже всего. Много помогает мысль о том, что в этом моя задача, мой случай возвыситься — приблизиться немного к совершенству. — Приди и вселися в меня, чтобы затихли мои скверны. Пробудись во мне. — Всё хочется плакать. Думал и записал:

1) Нашел записанным: всякая победа над врагом есть увеличение своей силы. Помнить это особенно нужно мне теперь. Идет борьба между духовным и животным я. И всё, что я приобрету для первого, на всё это я ослаблю второго. С одной чаши весов перекладываю на другую. Раз еще подпал искушению — это накатывание дороги к злу; устоял, это начало накатывания новой дороги к добру.

2) Удивительно, как мы привыкли к иллюзии своей особенности, отделенности от мира. Мы видим, чувствуем — жизнь заставляет нас всякую минуту чувствовать нашу связь и зависимость от мира, чувствовать свою недельность, и мы все-таки верим, что мы, наше я — что-то такое, во имя чего можно жить. А между тем, когда ясно поймешь эту иллюзию, то удивляешься, как можешь не видеть того, что ты — не часть целого, — а временное и пространственное проявление чего-то невременного и непространственного.

3) Женщины всегда признавали над собой власть мущины. И не могло быть иначе в мире нехристианском. Мущина сильнее и мущина властвовал. Так было во всем мире (исключая сомнительных амазонок и закона материнства) и так и теперь среди 0,999 рода человеч[еского]. Но явилось христианство и признало совершенство не в силе, а в любви и тем освободило всех покоренных, и пленных, и рабов, и женщин. Но для того, чтобы свобода рабов и женщин не была бедствием, нужно, чтобы освобожденные были христиане, т. е, полагали жизнь свою в служении Богу и людям, а не в служении себе. Рабы же и женщины не христиане, а между тем освобождены. И они ужасны, они-то служат источником всех бедствий мира. Что же нужно делать? Обратить опять в рабство рабов и женщин? Этого нельзя сделать, п[отому] ч[то] некому. Христиане не могут покорять. А нехристиане не отдадутся более в рабство, а будут бороться. Они и борются между собой, и те [и] другие, покоряя и держа в рабстве христиан. Что же нужно делать? Делать нужно одно: привлекать людей к христианству, обращать их в христиан. Делать же это можно, только исполняя в жизни закон Христа.

Помоги мне, Господи. Помоги мне, приди в меня, пробудись во мне.

Здоровье — желудок очень плох. Не сплю, и дурное расположение духа, с к[оторымъ] борюсь более или менее успешно. Сейчас хочу записать.

1) Если бы мужчины знали всех женщин, как мужья знают своих жен, они никогда [бы] не спорили с ними и не дорожили бы их мнѣніе[мъ].

2) Хороший работник не бросает работу, если и знает, что не увидит ее в деле и не получить награды. Тоже с работой жизн[и] до самой последней минуты смерти.

1) Если работник и не увидит ни конца своей работы, ни приложения её, знает, что не получит награды за её исполнение, ни наказания за неисполнение, он, если он хороший работник, всетаки будет делать ее. Моя работа — это моя жизнь, и она всегда цельная с последней отделкой — смертью. Делай ее хорошо.

2) Придите ко мне, говорить Христос, и я думаю, что всем и удачникам, и особенно неудачникам хорошо последовать его совету.

3) Религия есть знание воли Божией: общего направления пути.

Вчера писал несколько писем, нездоровится. Разделение менее ясно и радостно, но есть. Как всегда, движение оставляет след, и след чувствительный. Писал статью и вчера, и сегодня. И не дурно. Подвигается. Хочется Д[етскую] Му[дрость]. Хороший вчера б[ыл] разговор о воспитании. Нынче я оч[ень] не в духе. Всё раздражает. Держусь, и слава Богу, деление помогает. —

Утро, 2 часа. Все также неработоспособен. Письмо о смерти Петражицкого. Одно хорошо. Чувствую движение вперед в равнодушии к суждению людей и большое уважение к человеку, как я говорю: благодарность за радость возможности общения. Утром письма и поправил вчерашнее письмо. Еду верхом.

Не обедал. Мучительная тоска от сознания мерзости своей жизни среди работающих для того, чтобы еле еле избавиться от холодной, голодной смерти, избавить себя и семью. Вчера жрут 15 человѣ[къ] блины, человек 5, 6, семейных людей бегают, еле поспевая готовить, разносить жранье. Мучительно стыдно, ужасно. Вчера проехал мимо бьющ[ихъ] камень, точно меня сквозь строй прогнали. Да, тяжела, мучительна нужда и зависть, и зло на богаты[хъ], но не знаю не мучительней ли стыд моей жизни.