13 апреля

9, 10, 11, 12, 13. был в Ясном, в Туле, видел Щерб[атова], Чулк[ова], (не послал за Гельке), Арсень[ева]. Из Пирогова путешествие. В Покровском ненатурален и ребячился. — [Занятия на] 14. С 7 до 10 отправить Николая и гимнастика. С 10 до 12 гулять и письмо Волконскому и Костиньке. С 12 до 1 обед. С 1 до 6 охота — вечером к Сереже и писать сон. —

Встал в 7 -м, писал и переводил. — Оказалось что-то в роде ш........ это меня заставило осмотреть горло, в котором я давно чувствовал жар и замечал красноты. — Я решился ехать в К[изляръ], чтобы посоветоваться с доктором или лечиться. — Взял повозку Д. А., двух верховых лошадей и собак, и отправился во 2 -м часу. — Являлся в форме к А[лексѣеву]: просить позволение на несколько времени уехать, и его обращение со мною так было нелепо, что описать его невозможно. — Однако, он отпустил меня — а это главное. Я охотился около Бороздинки, затравил одного зайца, и приехал ночевать в Б[ороздинку] несколько спокойнее. Я сейчас, сидя у окна, наблюдал свободно и с удовольствием, также как прошлую весну в Москве и Пирогове. — Очень приятное настроение духа — жалко, что оно не может быть постоянно! Ложусь спать, 1 / 2 10-го. — Хозяйка хорошенькая, и несмотря на всю мою мнительность, даже теперь её присутствие тревожит меня —

Тот же 4-ый бастион, к[оторый] мне начинает очень нравиться, я пишу довольно много. — Нынче окончил С[евастополь] д[немъ] и н[очью] и немного написал Юности. Постоянная прелесть опасности, наблюдения над солдатами, с к[оторыми] живу, моряками и самым образом войны так приятны, что мне не хочется уходить отсюда, тем более что хотелось бы быть при штурме, ежели он будет. —

Встал в 10. Ничего не делал. Пошел в ванну. Нездоровилось — сыпь по всему телу. Заснул. Вечером был у Карамзиной. Написал 1 / 8. Ложусь спать.

Скверная погода. Читал Athenaeum. О папах. R[evue] des d[eux] m[ondes] — дрянные повестишки. Заколодило на бегстве в горы. Оттого писал мало. Ходил и ездил верхом, безалаберно играл. Написал письма Ник[олиньке] и Чич[ерину]. Проезжая через прешпект, нахлынули воспоминания молодости. —

Встал в 10, зубы болели, пошел в KinderarbeitGarten — хорошо для города, но тот же коммунизм. Потом к Langhart’y. Ограниченный учитель администратор. Его мысль Reforme — die Schule mit dem Leben verbinden. Tröbst недоволен Langhart’ом, может, но не имеет энергии понять меня. Пошли до Бельведера. Дома торопился к герцогу. Глупые придворные дамы и красавица немка из народа, к[оторая] должна слыть за дуру, но умней их всех. Театр, немецкое подражание итальянцам. Малтиц. Она тетка К. Тютчевой. Думаю переделать педагогическое соч[инение], разделив на asil, школу частную и жизнь.

Ночь и день всё чуйки. М. Н. глупое удовольствие. Математики задачу. Вечером Дружинин. Смерть ему представляется, как возможность заснуть — с скучного вечера.

Утром убрали комнату до меня. Присылала Алчевская. Думал, что буду нездоров, но стало получше. Читал какие-то пустяки (не помню даже). За обедом пришел Васильев с Яковым Сирянином — молоканом-пашковцем. Тяжелая беседа. Самоуверенная и профессиональная невежественность. Потом пришел Орлов. Они два раза молились. Называли меня «мальчишкой», и я был в сомнении, так ли я поступал. Скорее — так. Потом с Орловым и Сережей. Орлов б[ыл] очень слаб в разговоре. Сережа тот же, но он больше понимает меня. Как важно разумение друг друга. Зло от недоразумения, от неразумения друг друга. За что и почему у меня такое страшное недоразумение с семьей? Надо выдти из него. Орлов остался ночевать. Его поразило то, что революционеры сами себя делают революционерами. Играют в революцию. —

Мысль эта оказывается мне очень нужна, в связи с китайской мудростью и с вопросом о том, что же делать. — Вчера другое письмо от Мирского — хуже.

Встал в 7. Опять бился над статьей об иск[усстве]. Хотя не запутался, но и не кончил. Не выспался и слаб. Главное же переел. Читал шекеров. Всё думаю, и вопрос остается вопросом. Иду завтракать. Получил брошюру, проповедь Dоl’а. Ничто, как такие хорошие, но пресные книги, не указывают на тщету писаний, рассуждений, построений.

Тоже прочел Лопатина реферат о свободе воли. Да, лаконизм, если не молчание.

Собрался идти, пришел Брашнин. Прошелся с ним. Он прямо ищет наставления как жить. Поговорил, посоветовал о книгах против пьянства, чайную и проще и ближе быть. Потом подле музея выставки Семирад[ского] встретил Богдан[ова]. Они хвалят картину. Потом в библейск[ую] лавку. Хорошо поговорил с Никол[ьсоном?] (кажется). Я попросил простить. И о пьянстве. Потом к Марак[уеву], не застал и домой. Дома Голохв[астов], Грот и Дунаев. Потом Овсянник[ов], о статье (защита солдата). «Ваше сиятельст[во]». Как тут быть? Потом Касиров и Александров. Письмо от Аристова и Леонтьева. Ужасен этот зуд, заставляющий их писать. Не слушать, как токующий тетерев, а токовать. Потом, вместо молчания и лаконизма, с Касировым, задирающим о вере, говорил много лишнего. Столько же лишнего говорил и с Гротом о свободе воли. Как же надо б[ыло] поступить и с Кас[сировым] и с Гротом? спрашиваю я себя. Подумал: Так я думаю: просить их не требовать от меня участия в том, в чем для меня нет интереса. Главное, вспомнить, что я, проходя в этом мире, умирая, могу делать одно: исполнять волю пославшего или проводящего, т. е. проходить так, как он хочет, не задерживая себя и одних и не стаскивая других и, главное, не толкаясь, не злясь. Лег поздно. Спал д[урно]. Да, надо предложить шекерскую жи[знь]. Помоги, Господи.

Третьего дня писал опять о наркотиках. Недурно. Вчера. Прекрасно думал утром и записал в книжке, но писать не мог. Пошел после обеда в Тулу и б[ыл] на репетиции. Очень скучно, комедия плоха — дребедень. Третьего дня, говоря с Ста[ховичем], ругал царя за то, что возобновилась смертная казнь. Нынче поздно встал, не мог писать, дошил сапоги. Вечером гулял. Л[ева] грустен. Т[аня] мила. — Теперь 1-й час. Думал:

1) Детерминисты, т. е. люди, отвергающие свободу воли, говорят об яйце, как о предмете в скорлупе с известн[ыми] физическими и химическими свойства[ми]. Те же, к[оторые] утверждают свободу воли, говорят об яйце, как зародыше живой птицы, не могут согласиться. Для одних: человек животное, произведение материал[ьных] сил, для других: человек таинственная сила, заключенная в животное, произведение материальных сил.

2) Говорят: благодаря роскоши жизни высших классов, их досугу, происходящему от неравенства состояни[й], являются выдающиеся люди — равнодушные к благам мира, с одними духовн[ыми] интересами. Это всё равно, что сказать, что на поле, вытоптанном скотиной, оставшиеся колосья особенно хороши. Ведь это неизбежное вознаграждение, кот[орое] есть во всяком зле, а потому нельзя этим оправдывать делание зла. —

3) Орл[ов] да и многие говорят: я верю, как мужик. Но то, что он говорит это, показывает, что он верит не как мужик. Мужик говорит: я верю, как ученые господа, как архиерей.

Проснулся в 5 и все думал, как вытти, ч[тò] сделать? И не знаю. Писать думал. И писать гадко, оставаясь в этой жизни. Говорить с ней? Уйти? Понемногу изменять?.... Кажется, одно последнее буду и могу делать. А всетаки тяжело. Может быть, даже наверное, это хорошо. Помоги, помоги Тот, Кто во мне, во всем, и Кто есть, и кого я молю и люблю. Да, люблю. Сейчас плачу, любя. Оч[ень].