26 мая

Встал в 6. Шел дождь. Купался и потом пил воду. Был Докт[оръ] и б[ылъ] в Ал[ександровской галерее]. Кончаю последнюю главу. Чувствую себя довольно хорошо, но начинают побаливать ноги и зубы. — Галерея очень забавна, вранье офиц[еровъ], щегольство франтов и знакомства, к[оторыя] там делаются. — Морально чувствую себя хорошо. Завтра кончаю Д[ѣтство], пишу письма и начинаю окончательно пересматривать. Ложусь. 11 ч[асовъ]. —

Утро — с 8 часов до 10 писал дневн[икъ] и пам[ятную] кн[ижку], потом празднствовал с П[ерфильевы]мъ и В[аринькой?]. Поехал к Кош[елеву], не застал. К Кал[оши]нымъ. Видел одну мать, к[оторая] окончательно мне опротивела. Несчастная С[оничка]. Был у Сушкова, к[оторый] изъявил мне неудовольствие за «гусаров». Потом у Ховриных, которые милы и почему то мне с ними легко. — Обедать опоздал к Бахметевой, чему очень рад, потому что мы приехали в Покровское с Кост[инькой] и обедали у Люб[очки] Берс. Дети нам прислуживали, что за милые веселые девочки, потом гуляли, играли в чехарду. Встретились Бахметевы, но я удрал от них. Приехал в 11 -ом в Москву к M-elle Vergani. Ольга славная девочка. Едем завтра с Вергани. Сухотин и Оболенской звали к Дьяковым, и я был у них и три часа проговорил с А[лександринъ], то один на один, то с мужем. Я убежден, что она знает мое чувство и что оно ей приятно. Я был счастлив ужасно и теперь тоже с К[остинькой] сидел до 4 часов.

Встал в 8, нездоровится. Писал Поврежденного один лист и письмо Некрасову и Карамзин[ой]. Купаюсь 2 раза в день, катался на лодке. Получил письма от Тургенева, Некрасова, Боткина и Дружинина. Приехали чистоплотные, дурносопые Англичанки.

Видел необычайный сон — мысли: Странная религия моя и религия нашего времени, религия прогресса. Кто сказал одному человеку, что прогресс — хорошо. Это только отсутствие верования и потребность сознанной деятельности, облеченная в верованье. Человеку нужен порыв, Spannung — да. —

Встал в 5, сам распорядился, и всё хорошо — весело. Ее нигде нет — искал. Уж не чувство оленя, а мужа к жене. Странно, стараюсь возобновить бывшее чувство пресыщенья и не могу. Равнодушие трудовое, непреодолимое — больше всего возбуждает это чувство. Вечером рассердился было на навозе, слез и начал работать до 7 потов, всё стало хорошо и полюбил их всех. Странно будет, ежели даром пройдет это мое обожание труда. Не мог заснуть и нездоровилось, написал Машиньке.

За Ефима Еремычева 10 р. 25 коп. заплатить в больницу.

Лапотковские вернулись. Ушаков обещал.

Странницы из Киева — ситцы рвали.

Головеньской — продают нынче скотину за 57 р. недоимки.

Павел Беляев просится в Самару.

Елисеев Сергей за вино.

Сгорела баба.

Я ужасно плох. Две крайности — порывы духа и власть плоти. Миша Кузм[инский] какой неиспорченный еще мальчик. И его будут искусственно портить во имя:? Ходил по Заказу. Мучительная борьба. И я не владею собой. Ищу причин: табак, невоздержание, отсутствие работы воображения. Всё пустяки. Причина одна — отсутствие любимой и любящей жены. Началось с той поры, 14 лет, как лопнула струна, и я сознал свое одиночество. Это всё не резон. Надо найти жену в ней же. И должно, и можно, и я найду. Господи, помоги мне.

Ездил верхом в Ясенки. Разговор с Таней д[очерью] хороший.

Храм в Индии строит Яков врач, и Сикорскомубабушки наследство. Адвокаты. Бабушкино досталось, а вы ошметки подели[ли].

Сначала Б[ог] сотворил человека вечным. Он всё рос и спал. Потом — знающим прошлую и будущую жизнь наиближайшую. Он стал ленив. Потом смертным, одиноким, ничего не знающим о прежней и прошлой жизни. Он стал зол. Он вложил в него бесконечную жизнь, показал ему, что откуда-то он пришел и куда-то пойдет и что он всё из всего. И он стал трудиться и лю[бить].

Ночью разбудила боль, не очень сильная, но тяжелая. Целое утро болел. Приехал Данченко. Можно б[ыло] лучше, любовнее принять. Читал толкование на 6 гл[аву] Апокалипсиса — не дурно. 6 печатей это фазисы миросозерцан[ия], а 7 это фазисы мира. Читаю дребедень Revue. Письмо Иванова из Россоши. Неприятн[ое]. Умственное духовн[ое] развитие нужно на силу. Привитый хорош сильный дичек. А то стран[но]. Не вырос еще, а привит и не будет толка. 5-й час. Получше.

Приехала Толстая от Кузм[инских]. Обедала. С[оня] в расстройстве. Я переношу лучше. Вечером говорил много о прогрессе целомудрия. Читали рукописи, присланные Ч[ертковым], Аполлова «Как жить нужно». Прекрасно. Лег поздно.

Жив. Утром нашел Н. Ге старшего. Он едет в П[е]т[ербург] о своей картине. Говорил с ним, читал, дописал письмо Гецу. Слаб. — Письма от Рахман[ова] и Поши.

3-го дня приехал из Бегичевки. Там время прошло, как день. Всё тоже. Тяжелое больше, чем когда-нибудь, отношение с темными, с Алехиным, Новоселовым, Скороходовым. — Ребячество и тщеславие христианства и мало искренности. Дело всё то же. Так же тяжело и так же нельзя уйти. Только начал там жить свободно, как приехал Евдоким и привез 8-ую главу, к[оторая] б[ыла] в безобразном виде. Начал переделывать и месяц работал каждый день, переделывал и теперь еще переделываю. Кажется, что подвинулся к концу. Явился швед Абрагам. Моя тень. Те же мысли, то же настроение, минус чуткость. Много хорошего говорит и пишет. Нынче поехал к нему с Таней, а он идет.

Думал: 1) Бог учит людей страданиями, теперь голодом, как люди учат бессловесных животных: не понимает — еще 5 часов без еды. Так нас учит Бог теперь; но мы плохо понимаем. Хотим, не изменяясь, быть сытыми. Это-то и плохо.

2) Мысль шведа о том, что земля богатеет от обитания на ней всех животных, к[оторые] кормятся на ней, и беднеет от человека, п[отому] ч[то] он не только кормится, но еще и балуется над ней.

3) Надо быть по отношению воли Бога как добрая породистая кобылка, к[оторую] я выезжал. Она не вырваться хотела, не перестать служить, а только хотела догадаться, чего, какой работы я хочу от нее! Она пробовала то с той, то с 2-ой, то с 3-й ноги, то вправо, то влево, то голову вверх. Так и нам надо. Так и я желаю. Помоги. Завтра.

В тот же вечер писал. Потом захворал лихорадкой. День не писал, и потом еще вечер писал и доволь[но] много, так что больше половины набросано. Странно складывается; нужно, чтобы Нех[людов] б[ыл] последователь] Генри Дж[орджа] и вводил это, чтобы он ослабевал, примериваясь к дочери лежащей утонченной дамы — (Мэри Ур[усовой]).

Была здесь С[оня]. Она б[ыла] очень возбужд[ена] из-за хинина. Слава Богу, всё хорошо, любовно кончилось. Нынче рано утром она уехала. Нынче мне лучше. А[нна] М[ихайловна] умнее и гораздо добрее, чем я думал.

Думал:

На гуляньи устроены мачты для влезания на них и доставания призов. Такой прием увеселения: чтобы манили человека часами — (пускай он погубит свое здоровье), или бег в мешках, а мы будем забавляться, смотреть, — мог возникнуть только при делении людей на господ и рабов. Все формы нашей жизни сложились такими, какими они сложились, только п[отому], ч[то] было это деление: акробаты, половые в трактирах, нужники, производство зеркал, карточек, все фабрики, всё могло возникнуть таким, каким оно есть, только п[отому], ч[то] было деление на господ и рабов. А мы хотим братскую жизнь, удержав рабские формы жизни. —

Теперь 7 час. вечера, 27 Мая 95. Ник. Е. б. ж.

Здоровье недурно. Записал кое что в книжечке. Здесь запишу слѣд[ующее]:

1) Здешняя жизнь не иллюзия и не вся жизнь, а одно из проявлений, вечных проявлений вечной жизни.

Вчера продолжал писать «Никто не виноват», и — порядочно, Но нынче не пошло. Вчера приезжал Пунга и Оля. Написал письмо Ч[ерткову]. С Соней тяжелый разговор о хозяйстве. Я жалею, что не сказал о грехе земли. За обедом тоже она, бедная, запуталась. Интересное существо она, когда любишь ее; когда не любишь, то слишком просто. Так и со всеми людьми. Ездил верхом. Вода выше брюха лошади. Не спал перед обедом, б[ыл] слаб. Нынче немного пописал: Никто не виноват, и бросил, нехорошо. И нет настоящей охоты писать. И баста. Записать нечего.