7 мая

4, 5, 6, 7. Ничего особенного. Деньги 40 р. за рассказ получены на почте. Нынче писал довольно много, изменил, сократил кое что и придал окончательную форму рассказу. Мне необходимо иметь женщину. Сладостратие не дает мне минуты покоя.

Встал поздно — тяжело. Гулял славно, записывал в книжке. Обедал один. Заснул, написал письмо тетиньке, пошел к Баумгартену, скука смертная. Потом отвел душу у Мещерских.

С мужиками почитал положенья и больше ничего. Лень обхватывает меня. Ермил вздохнул: Господи, помилуй! Иван Деев: тайную полицию. — Немец напрасно. Лошади противно. —

Странник Тверской о монахах вольно судит. Кормить стали плохо в Лавре. Полицейское управление винит.

Хромая щеголиха девка. Брат двоюродный сгоняет. Обе сестры хозяйки, на них вышли мужья.

Городенской бедняк, серый, побирается. — На праздник.

Волховской купец, в халате, худой, генеральский вид. Малоумный. Лежал в больнице. Богатеньких только 5 человек померло. — «По булке, по 10 кусков сахару на койку выдавали».

Поздно. Сел за работу. — Медленно подвигалось. Пришел Чупров. Тоже очень хорошее впечатление. Пробежался до обеда. После обеда поехал верхом. Встретил Барановского. Как мне трудно мое положение известного писателя. Только с мужиками я вполне простой, т. е. настоящий человек. Орлов и Облов. Как-то неловко было и излишне. Пошел к Лапатину с намерением не болтать. Но самым праздным и пьяным образом болтал до 2-х. Освободился от обязательного писания к маю. Написал Толстой — боюсь, неприятное письмо. Но тяжело то, что возненавидели меня напрасно.

[и Ясная Поляна]. Встал в 7, записал, иду чай пить. Простился с хозяевами и пош[ли] в 8. Кроме Долн[ера] и Пастухова явил[ась] еще невеста Бутк[евича] Лиз[авета] Фил[ипповна] и еврей, реалист, добрый, но бесполезный. Долнер очень серьезный и умный. Шли дорогой и говори[ли]. Я устал. Дома готовить самовар, обедать. Дорогой встретил еще Булыгина в карт[узе], в очках и валеных сапогах на своей лошади. Долго не мог узнать. Страшно даже, как их много. Письмо печальное от священника Хоту[шского]. Просит деньги за Журавова, к[оторый] считает, что ему должны. Как жаль! Теперь 8-й час. Скоро спать.

Только хотели ложиться спать, как ввалился шумный Дунаев, добрый и здоровый. Легли рано.

Утро. Нынче утром в первый раз после долгого тумана ясно понял, почувствовал, что жизнь служения людям открыта мне вполне, и захотелось этой жизни, только этой жизни. Но вошел в жизнь и как будто колеблюсь, — где служение: итти к Хохлову, облегчить его, к девице, о к[оторой] вчера просили студенты; или дома: домашние, прислуга, или встречи на улице? И отвечаю себе: и то, и другое, и 3-е, и 4-е. Записывать, что требуется вне дома, и делать. Помоги, Отец! Так вдруг радостна, полна стала жизнь. За эти два дня было то же: (апатия). Начал писать о 17 января. Но без entrain и не пош[лю] дальше. Дурные эгоистические мысли. Написал много пустых писем. Думал:

1) То, что религия изменяет государстве[нный] порядок, не думая об этом, но государств[енная] власть не может, хотя и старается это сделать изменить религию. —

2) Опять ясно пришла мысль, что время не есть форма мышления, а соотношения движения своего с движением вне себя.

Завтра хотим уехать. Здоровье получше.

1) Ужасен тип людей, хотящих быть всегда правыми. Они готовы осудить невинных, святых, самого Бога, только бы быть правыми.

2) Многия истины, как н[а] п[римѣръ], о том, что смысл жизни только в служении Богу, или просто то, что есть смерть или что все движение человечества основано на движении религии, — все эти истины кажутся сначала только отвлеченными рассуждениями, не имеющими связи с жизнью и как бы мало вероятными; но проходит время, и они все становятся не только более вероятными, но несомненными, едиными истинными и нужными, и такими, к[оторымъ] нельзя не верить и по которым надо жить.

3) Смерть, казавшаяся невѣроятно[й], становится все более и более вероятной, и не только вероятной, но несомненной.

4) Видел во сне тип старика, кот[орый] у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющ[iй] и ругатель. Я в первый раз ясно понял ту силу, к[акую] приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Х[аджи] М[уратѣ] и М[арьѣ] Д[митрiевнѣ].

5) Статья Герье, в к[оторой] он прямо говорит о том, что церковь явилась как ответ на требование установления единства веры.

6) Вера настоящая есть признание существования предмета непостижимого, недоступного ограниченному разуму: Бог, дух, вечная жизнь. И эта вера всегда есть у всех людей, хоть та вера, что не надо искать веры. Там, где останавливается разум, то место, к к[оторому] он привел и дальше к[отораго] итти не может, и есть эта истинная вера, совсем другое, чем доверие.

7) Думал о требованиях народа и пришел к мысли, что главное собственно[сть] земли; что если бы было установлено отсутствие собственности земли, а принадлежность её тому, кто ее обрабатывает, то это б[ыло] бы самым прочным обезпечением свободы. Более прочным, чем habeas corpus. Ведь и habeas corpus не есть физич[еское] обезпечение, а только нравственное, то, что челов[ѣкъ] чувствует себя вправе защищать свой дом. Точно также и еще больше он должен чувствовать себя вправе защищать свою землю, ту, с к[оторой] он кормит семью.

Тут Таня милая. Получил от Черт[кова] письмо о свободе печати и боюсь, что неприятно ответил. Написал длинное письмо о воспитании.

1) Третьего дня встретил оборванного просящего прохожего. Разговорился с ним: он бывший воспитанник Педагогич[ескаго] института. Он — Ничшеанец sans le savoir.

Да какой убежденный. «Служение Богу и ближним, подавление своих страстей это — узость, нарушение законов природы. Надо следовать страстям, они дают нам силу и величие». Поразительно, как учение Ничше, эгоизм, есть необходимое следствие всей совокупности quasi -научной, художественной и, главное, quasi -философской и популяризаторской деятельности. Мы не удивляемся и не сомневаемся в том что если в хорошо разработанную землю попали семена и при этом будет тепло, влага, и ничто не затопчет посев, то вырастут известные растения. Возможно также верно определить, какие будут духовные последствия известных умственных, художеств[енныхъ], научных воздействий.

2) Мне все больше и больше кажется, что нужно и есть что сказать о причинах подавления духовной жизни людей и средств[ахъ] избавления. Все тоже старое: Причина всего — насилие, оправдываемое разумом насилие, и средство избавления: религия, т. е. сознание своего отношения к Богу. Тоже хочется выразить в художественной форме. Ник[олай] I и декабристы. Читаю много хорошего по этому.

3) Жизнь ограниченного сознания: наша жизнь и жизнь всех отдельных существ сознается нами движением и материей во времени и пространстве. Для жизни же неограниченного сознания нет ни времени, ни пространства, ни движения, ни материи. Такая жизнь непонятна нам; но она есть. Одна она есть. Наша же жизнь и всех отдельных существ есть только проявление её. — Такая неограниченная жизнь невыразима словом, непонятна рассудку, но мы знаем ее; знаем п[отому], ч[то] она есть мы, и мы — это она.

Мы знаем ее помимо рассудка, соединяемся с ней вне области рассудка. Для рассудка мы можем объяснить себе существование такой неограниченной жизни тем, что она соединяет в одно все существующее также, как мы воспоминанием соединяем в одно всю свою прошедшую жизнь и воображением соединяем в одно жизнь других существ. Мы соединяем так только ограниченное число событий и существ, Бог же соединяет в себе все.

4) Жизнь наша представляется нам расширением своего сознания; в сущности же нет расширения, а есть уяснение сознания жизни. Жизнь (Бог) по существу беспредельна и бесконечна; и потому сознание этой беспредельности и бесконечности есть жизнь в нас. И закон жизни есть все более и более ясное это сознание. (Не хорошо, неясно.)

Несколько дней здоровье нехорошо. Вял. Нет охоты работать. Отослал давно о Войне и жду действия, хотя знаю, что никакого не будет и не следует ждать.

Поправлял статью и отложу. Всё нехорошо. Тоже и Вехи плохо. Приехал Семеновс[кий] офицер — как бы действовавший противоположно Семеновцам. Дай Бог, чтоб б[ыла] правда. С ним говорил хорошо. Ездил к Гале и Оле. Как всегда, хорошо. И она, Г[аля], несет хорошо свою долю.

Дома Успенский, вечером письма и недобрая брошюрка Восторгова. И я вот потерял свое отношение к Богу и огорчался суждением людей. А стоило только вспомнить, чей один мне важен суд, и как всё легко — не то что легко стало, а всё исчезло. Нынче утром, сейчас так понял. Помоги, помоги — кто? Кто бы там не был, но знаю, что есть кто-то, кто может помочь. И прошу Его, и Он помогает, помогает. Вечер провел с Никол[аевым] и Успенским нехорошо. Помнил больше о них, о их суждении, а не о Его. — Читал им напрасно о Вехах и письмо. С С[оней] всё не говорил. Спал хорошо, но мало. Не знаю сам, ч[то] б[уду] делать. Да, читал милый дневник Гагиной. Записать:

1) Мы, я, только говорим о том, что в нас, в каждом человеке живет, проявляется Бог. Но ведь это не слова, это несомненнейшая истина. Так надо и жить по ней. А что значит жить по ней, по той истине, по к[оторой] Бог в каждом человеке? Значит то, что при встрече, при общении с человеком помнить, ч[то] я имею дело с проявлением Бога, т. е. при всяком общении с человеком быть в торжественно набожном, молитвенном настроении. Молитва — это молитва, вызывание в себе высшего духовного состояния, памятование о своей духовности. Общение с человеком — это таинство общения с Богом, причащение. Ах, если бы всегда помнить это! А можно. И буду пытаться.

Приехал Ив[ан] Ив[анович]. Сейчас буду беседовать с ним.

Особенно дурного ничего не б[ыло]. Занимался статьей и Вехами. Dans le doute abstiens toi. Вехи бросаю. Ездил верхом с Душ[аном] хорошо. Кажется, не нарушал или оч[ень] мало таинство любви. Немного только с С[оней] по случаю чтения Купр[ина] Ямы. Есть движение. И то хорошо. Чувствую себя слабым. Хочется написать о том, в чем истинное христианство и почему церковн[ая] вера извращает его, уничтожает всё это значение для жизни. Хочется и Н[ет] в М[ире] В[иноватых] писать. Холод. С[аша] уехала во Мценск. Много суетливой работы я набрал, надо освобождаться и делать то, что нужнее перед Богом. Врем[ени] уж остается мало.

Вчера читал брошюру Восторгова — брань меня. Не могу сказать, как тот мудрец, что хорошо, что он еще не всё знает мое дурное, но б[ыло] больно сначала, а потом, как только вспомнил, ч[то] это матерьял работы, мой экзамен, ч[то] мне нужно только перед Ним быть или приближаться к тому, чем Он хочет, чтоб я б[ыл]. И тотчас не только прошло тяжелое чувство, но заменилось радостным. Как бы передать это людям? Боюсь ошибиться в свою пользу, но кажется, чувствую перемену отношения к людям от памятования о сущности закона жизни — любви. Вчера на езде верхом рассердился на лошадь за ее пугливость и стал мстить и дергать ей рот. И вспомнил, что и в лошади тот же дух жизни, и ч[то] и с ней надо обращаться религиозно, любовно, и тотчас изменилось отношение. То б[ыло]: я тебе испугаюсь — и хлыст; а то: ну, милая, не бось. И это отношение к животным оч[ень] важно. Оно лучше, легче всего подготавливает к такому же любовному отношению к людям: люди лгут, тщеславятся, язвят нарочно, главное, лжемудрствуют, и с ними труднее удержаться. А привыкнешь к животным — легче будет с людьми.

Работать ничего не хочется, и потому не буду, но на душе оч[ень], оч[ень] хорошо. Теперь скоро 12.

Сегодня получше. Больша[я] радость: приехал Ч[ертковъ]. Два раза гулял. Довольно хорошо работал над предисловием. Записать есть кое что, после. 11-й час, ложусь спать.