18 июня

Встал в 7 1 / 2, до 11 ничего, 11—12 музыка, 2—5 хозяйство, — 6—8 о музыке, — 8—11 наряд, музыка и чтение.

Утром кончил 3 [аписки] Ю[нкера], написал письмо и послал. После обеда поленился читал Пена. Но делал ученье, вечером написал проспектус маленькой 10 Мая. Получил от В. Перфильева письмо через Вревского, к[оторый] верно хочет познакомиться со мною. Поленился после обеда, 1, не вдруг прижег ранки, 2, и не переделал разговора в За[пискахъ] Ю[нкера], к[оторый] нужно было переделать, 3.

Приехал Дьяков, и уговорил его ехать вместе к Ар[сеньевымъ]. В[алерiя] болтала про наряды и коронацию. Фривольность есть у нее, кажется, не преходящая, но постоянная страсть. Приезд мой с Д[ьяковымъ] был неловок, как будто обещал им что-то. —

Кларан — Женева.] 30 Іюня. Поехали в Женеву. Голова болит хуже и хуже. На пароходе 2 француза. Notaire и его beau-frère — социалист. Русской помещик Шеншин шопотом говорить, что одно жалко — Cavaignac уронил себя; его жена добрейшая, лепешечная барыня. Несмотря на головную боль, пошел ходить. Жалкое созданье. Comme si vous faisiez la charité, je vous jure, je v[ous] prom[ets], и я скотина!...........................................................................................................

Где я, тот я, которого я сам любил и знал, который выйдет иногда наружу весь и меня самого радует и пугает. Я маленький и ничтожный. И я такой с тех пор, как женился на женщине, которую люблю. Всё писанное в этой книжке почти вранье — фальшь. Мысль, что она и тут читает из-за плеча, уменьшает и портит мою правду. Нынче ее видимое удовольствие болтать и обратить на себя внимание Эрлен[вейна] и безумная ночь вдруг подняли меня на старую высоту правды и силы. Стоит это прочесть и сказать: да, знаю — ревность, и еще успокоить меня и еще что-нибудь сделать, чтобы успокоить меня, чтобы скинуть меня опять во всю, с юности ненавистную, пошлость жизни. А я живу в ней 9 месяцев. Ужасно. Я игрок и пьяница. Я в запое хозяйства погубил невозвратимые 9 месяцев, к[оторые] могли бы быть лучшими, а к[оторы]е я сделал чуть ли не из худших в жизни. Чего мне надо? жить счастливо — т. е. быть любимым ею и собою, а я ненавижу себя за это время. Сколько раз я писал: Нынче кончено. Теперь не пишу. Боже мой, помоги мне. — Дай мне жить всегда в этом сознании тебя и своей силы. Безумная ночь. Я тебя ищу, чем бы обидеть невольно. Это скверно и пройдет, но не сердись, я не могу не нелюбить тебя.

Должен приписать, для нее — она будет читать — для нее я пишу не то, что не правда, но выбирая из многого то, что для себя одного я не стал бы писать. — То, что ей может другой человек, и самый ничтожный, быть приятен — понятно для меня и не должно казаться несправедливым для меня, как ни невыносимо — потому что я за эти 9 месяцев самый ничтожный, слабый, бессмысленный и пошлый человек.

Нынче луна подняла меня кверху, но как, этого никто не знает. Не даром я думал нынче, что такой же закон тяготенья, как материи к земле, существует для того, что мы называем духом, к духовному солнцу. Пчела летает только на солнце. Матка работает и оплодотворяет в темноте, и совокупляется и играет (то, что мы зовем праздностью) на солнце. Завтра пишу.

Опять в 3-ий раз сажусь писать. Ужасно, страшно, бессмысленно связать свое счастье с матерьяльными условиями — жена, дети, здоровье, богатство. Юродивый прав. Могут быть жена, дети, здоровье и др., но не в том. — Господи, помилуй и помоги мне.

Позже, в 7. Убрался, после кофе я шлялся без причалу — елку срубил, с Митрофаном о садах. Позволил оставить задаток. Всё это гадко. Пошел к Штанге. Встретил детей. Девочку — простая, ясная. Она дочь прислуги — ведется, как все. У них мальчики. Пришли крестьянские, они как с гостем, не учтиво только, но естественно, добро. Штанге пошел провожать меня. Рассказывал свою логику. Очень хорошо. Он хороший человек. Дома все отобедали. Приехал брат Сер[ежа]. И две бабы — жены острожных, и две вдовы солдатки. Ждали. Я устал и засуетился с ними, и Штанге, и Сережей. Тяжелое, суетливое состояние. Скверно наскоро пообедали. Пишу всё это к тому, чтобы объяснить последующее. Вечером покосил у дома, пришел мужик об усадьбе. Пошел купаться. Вернулся бодрый, веселый, и вдруг начались со стороны жены бессмысленные упреки за лошадей, кот[орых] мне не нужно и от кот[орых] я только хочу избавиться. Я ничего не сказал, но мне стало ужасно тяжело. Я ушел и хотел уйти совсем, но ее беременность заставила меня вернуться с половины дороги в Тулу. Дома играют в винт бородатые мужики — молодые мои два сына. «Она на крокете, ты не видал», говорит Таня сестра. «И не хочу видеть». И пошел к себе, спать на диване; но не мог от горя. Ах, как тяжело! Все-таки мне жалко ее. И все-таки не могу поверить тому, что она совсем деревянная. Только что заснул в 3-м часу, она пришла, разбудила меня: «Прости меня, я рожаю, может быть, умру». Пошли наверх. Начались роды, — то, что есть самого радостного, счастливого в семье, прошло как что-то ненужное и тяжелое. Кормилица приставлена кормить. — Если кто управляет делами нашей жизни, ТО мне хочется упрекнуть его. Это слишком трудно и безжалостно. Безжалостно относительно ее. Я вижу, что она с усиливающейся быстротой идет к погибели и к страданиям душевным ужасным. Заснул в 8. В 12 проснулся. Сколько помнится, сел писать. Когда приехал из Тулы брат, я в первый раз в жизни сказал ему всю тяжесть своего положения. Не помню, как прошел вечер. Купался. Опять винт, и я невольно засиделся с ними, смотря в карты.

[Июнь. Повторение.]

Переделывал свои привычки. Вставал рано, работал физически больше. И невольно говорил и говорил всем окружающим. Разрыв с женою, уже нельзя сказать, что больше, но полный.

Вина совсем не пью, чай в прикуску и мяса не ем. Курю еще, но меньше.

Жив. Встал поздно, голова свежа. Погуляв, сел за письма и написал: 1) Ч[ерткову], 2) П[оше], 3) Бондареву, от к[оторого] получил письмо о Каине, 4) Анненк[овой], 5) Русанову, 6) Медведеву и 7) Желтову, от к[оторого] б[ыло] письмо о статьях против пьянства.

Писал хорошо до самого обеда. Утром записал мысли об Отче наш. Написал их Ч[ерткову]. От Поши получил письмо. Он хорошо пишет. После обеда писал еще и забыл о Прокошке хромом, к[оторому] велел придти. Утром думал о том, что жизни нет, п[отому] ч[то] ушел в себя. Надо постоянно находить пищу жизни. Вот Пр[окошка] б[ыла] пища. И другие. Поправлял еще «О жизни», присланно[е] от Ч[ерткова]. Очень слаб и всё изжога. Поздно лег.

Обдумал на работе то, что надо Коневск[ую] начать с сессии суда; а на другой день еще прибавил то, что надо тут же высказать всю бессмыслицу суда. — Здоровье лучше. Приехал Дьяков.

Дурно спал. И не пытался писать. Косил. Приехал Олсуфьев Митя. Очень беден умственно. От Сережи письмо с просьбой денег. Соню одолевают просьбами денег сыновья. Будет еще хуже. Разве не лучше бы было, если бы она отказалась хоть от собственности литературной. Как бы покойно ей, и как бы нравственно здорово сыновь[ям], и как мне радостно, и людям на пользу и Богу угодно. Стр[ахов]. —

Вчера был судья военный просить на школу. Я много с ним говорил и нехорошо, неубедительно и излишне. Начинаю забывать отношение к Богу при общении с людьми. Вчера же получил от Дунаева вырезку из газеты о том, что 9 солдат духоборов отказались от военной службы и несколько запасных возвратили свои билеты. Удивительное дело, это не радует меня. О том, почему это так — после. Я не добр был с С[оней] и с М[ишей]. Ходил на Козловку. Вечером ездил верхом. Читал Herron’a — Christian state, бездарно, холодно и неопределенно. Илюша с мальчиками уехал к себе, Здоровье всё то же — слабость. Надо приспосабливаться к слабости. Думал:

1) Читал Herbert’a Spencer’a ответ Balfour’y. Исповедание агностицизма, как они теперь называют атеизм. Я говорю, что агностицизм, хотя и хочет быть чем-то особенным от атеизма, выставляя вперед мнимую невозможность знать, но в сущности то же, что атеизм, п[отому] ч[то] корень всего есть непризнание Бога. Так читал H. Sp[encer’a], к[оторый] говорит не то, что я желаю откинуть верования в Бога... но я должен сделать это. Самообман есть только другая альтернатива. «Нет никакого удовольствия, говорит он, в сознании себя бесконечно малым прыщиком на планете, к[оторая] сама есть такая же бесконечно малая песчинка в сравнении with the totality of things (я бы спросил у него, что он разумеет под totality of things). Не представляет никакого утешения то, что поражающие вас неисцелимые страдания происходят от слепых сил, кот[орые] так же безучастно и случайно разрушают ныне червячка, завтра целые миры, и созерцание вселенной без понятного начала и конца и без понятной нам разумной цели, не доставляет никакого удовлетворения. Желание понять значение всего этого не менее сильно в агностике, как и в других, но не находя объяснения этому, он не довольствуется тем, к[оторое] ему предлагают». Совершенно то же самое говорил мне 3-го дня Ив[ан] Ив[анович]: происходит какое-то коловращение и среди этого бесконечного по времени и пространству коловращения являюсь я — живу и исчезаю, это несомненно, всё же остальное, т. е. представление о каком-то разумном существе, от которого] я произошел и для достижений цели кот[орого] я существую вместе со всем, что существует — это представление такое есть самообман.

Два различные и противоположные эти мировоззрения надо представить так: одни, агностики, говорят: я вижу себя, рожденное от своих родителей, так же как и все другие, окружающие меня живые существа, живущие в известных, подлежащих моему исследованию и изучению, условиях и изучаю себя и другие существа, как живые, так и не живые, и те условия, в к[оторых] они находятся, и сообразно с этим изучением устанавливаю свою жизнь. Вопросы о происхождении я исследую точно так же и наблюдением и наведением достигаю всё большего и большего знания. Вопрос же о том, откуда произошел весь этот мир, зачем он существует и я существую в нем, я оставляю неотвеченным, так как не вижу возможности так же определенно, ясно и доказательно отвечать на него, как я отвечаю на вопросы об условиях существующего в мире, и потому ответы на этот вопрос, состоящие в том, что существует якобы разумное существо Бог, от кот[орого] я произошел (обыкновенно говорится: от кот[орого] произошел мир, подразумевая под этим происхождение[м] сотворение мира, чего не утверждает христианское] учение) и кот[орое] для известной своей цели определило закон моей жизни, эти ответы на вопрос я не признаю, как не имеющие той ясности и доказательности, к[ото- р]ые имеют научные ответы на вопросы о причинах и условиях различных жизненных явлений. Так говорит агностик и, не допуская возможности какого-либо другого знания, кроме того, кот[орое] приобретается наблюдением и рассуждением над этими наблюдениями, он, если и не прав, то совершенно логично последователен.

Христианин же, признающий Бога челове[ка], говорит: Я вижу себя в обладании духовных свойств разума и любви и призна[ю] себя духовным, т. е. разумно любовным существом, ограниченным теми пределами телесности, в к[оторых] я нахожусь, и стремящимся к увеличению этих духовных сил и наибольшему проявлению их, и из этого заключаю, что существует такое же духовное разумно-любовное, неограниченное существо: я сознаю себя живущим только п[отому], что я сознаю себя разумным. Сознавая же себя разумным, я не могу не признать того, что жизнь моя и всего существующего должна быть также разумна. Для того же, чтобы быть разумной, она должна иметь цель. Цель же этой жизни должна быть вне меня, в том существе, для кот[орого] я и всё существу[ющее] служит орудием для достижения цели. Существо это есть, и я должен в жизни исполнять закон (волю) Его. Вопросы же о том, каково это существо, к[оторое] требует от меня исполнения своего закона, и когда возникла эта разумная жизнь во мне, и как она возникает в других существах во времени и пространстве, т. е. что такое Бог: личный или безличный, как он сотворил и сотворил ли мир, и когда во мне возникла душа, в каком возрасте, и как она возникает в других, и откуда она взялась, и куда уйдет, и в каком месте тела живет, — все эти вопросы я должен оставить неотвеченными, п[отому] ч[то] знаю вперед, что в области наблюдений и рас- суждений над ними я никогда не приду к окончательному ответу, т[ак] к[ак] всё скроется в бесконечном времени и пространстве. По этому же самому я и не признаю даваемых наукой ответов о том, как зачался мир: солнце, земля, как зачинается душа и в какой части головного мозга она находится.

В первом случае агностик, признавая себя только животным существом и потому признавая только то, что подлежит внешним чувствам, не признает духовного начала и примиряется с нарушающей требования разума бессмысленностью своего существования; во втором случае христианин, признавая себя только разумным существом и потому признавая только то, что соответствует требованиям разума, не признает действительности данных внешне[го] опыта и потому считает данные эти фантастическими и ошибочными. Оба одинаково правы. Но разница, и существенная, между ними в том, что по первому мировоззрению всё в мире строго научно, логично и разумно, за исключением самой жизни человека и всего мира, не имеющих никакого смысла, и поэтому из такого мировоззрения — несмотря на все попытки противного — вытекает очень много интересных и забавных соображений, но не вытекает ничего нужного для руководства в жизни; тогда как по второму мировоззрению жизнь человеческая и всего мира получает определенный разумный смысл и самое прямое, простое и доступное всем приложение к жизни, причем не нарушается и возможность научных исследований, кот[орые] ставятся при этом на свойственное им место. —

Хотел бы всё это пересмотреть, когда буду свежее. Написано дурно, но мысль хороша.

2) Думал и очень важное. В последнее время я очень слаб и потому близок к смерти, т. е. к новой высшей жизни, и потому яснее, проще (слава людская соскочила) чувствую. И вот успех внешний, осуществление, по моим понятиям, царствия Божия на земле не радует меня. Отказы от военной службы — ну хорошо. А потом? И что бы ни было, разве это всё? Разве что-нибудь внешнее может удовлетворить? Только одно внутреннее движение вперед и то, какое в моей власти, движение и приближение к Богу, толь[ко] это может вечно удовлетворять и радовать. И я чувствую это всей душой. А то внешнее осуществление — успех? Уже не говоря о том, что оно может быть прямо ложно, односторонне-узко, разве какое бы то ни б[ыло] осуществление что-нибудь доказывает? Ну община, ну народ, ну человечество... усвоило какую-нибудь.....

Слабость умственная. Не могу.

Здоровье хорошо. Была дурная погода 3 дня, и я чувствовал себя очень слабым. Много езжу верхом. Посетители: Давыд[овъ], Абрикос[овы], Маслов, Глѣбо[въ].

Ничего или почти ничего не работаю. Решил Ник[олая] Павл[овича] оставить почти как [есть], а если понадобится, то писать отдельно.

Записать надо слѣду[ющее]:

1) Расширение сознания, или, точнее уяснение духовного сознания, перенесение своего «я» в духовное сознание совершается, выражается любовью. Любить естественно легче существа подобные себе. Так мы и любим людей, легче всего своих родных, потом наиболее похожих на себя чужих, потом наиболее похожих на себя животных, потом даже растения.

2) Задумал три новые вещи:

1) Крик теперешних заблудших людей: материалистов, позитивистов, ничшеанцов, крик (Map. I, 24): Оставь: чтò тебе до нас, Іисус Назарянин? «Ты пришел погубить нас. Знаю тебя, кто ты, святой божий». (Очень бы хорошо.)

2) В еврейский сборник: веселый бал в Казани, влюблен в Ко[рейшу] красавиц[у], дочь воинск[аго] начал[ьника] — Поляка, танцую с нею; её красавец старик-отец ласково берет ее и идет мазурку. И на утро после влюбленн[ой] бессонной ночи, звуки барабана и сквозь строй гонит Татарина, и воинск[iй] начальник велит больней бить. (Очень бы хорошо.)

и 3) Описать себя по всей правде, какой я теперь, со всеми моими слабостями и глупостями, в перемежку с тем, чтò важно и хорошо в моей жизни. (Тоже хорошо бы.)

Все это много важнее глупого Х[аджи] М[урата].

3) Разговор Никит[ина] с Абр[икосовымъ] самый обычный Люди не христиане осуждают — как Ник[итинъ] поправил, недоумевают: почему люди, исповедующие христианство, не следуют ему вполне. Мы, мол, матерьялисты, если ставим себе идеал (они говор[ятъ]: идеал) следуем ему. Но дело в том, что идеал есть только один христианский, состоящий в жизни для Бога, или по воле Бога, и человек, поставивший его себе, не может вполне следовать ему; люди же не христiа[не] живут животною жизнью (она мож[етъ] выражаться и деланием добра людя[мъ], но только для своей выгоды), всегда последовательны, как послѣдователь[но] всякое животное. Недоразумение это происходит от того, что люди не христиане не испытали того напряжения труда (ц[арствiе] б[ожiе] силою берется), к[оторое] нужно для приближения к христ[iанскому] идеалу, и им кажется, что следование ему, также легко, как следование животной природе.

В сущности же, жизнь человеческая, всех людей, определяется двумя пределами. Отношения животной жизни к духовному идеалу, одному и тому же во всех истинных философi[яхъ] и религиях, к идеалу следования закону всего мира, или своих желаний. На одном пределе полное следование духовному идеалу, на другом — полное следование одним требованиям животной природы (всякий знает это состояние в детстве). Между тем и другим пределом есть бесчисленное количество степеней. Все люди стоят на одной из этих степеней, и все движутся вперед от животной жизни к духовной.

4) (Особенно важное к определению жизни). Жизнь есть сознание. Сознаний два: одно — низшее сознание: сознание своей отделенности от Всего; и высшее сознание: сознание своей причастно[сти] ко Всему, сознание своей вневременности, внепространственности, своей духовности, сознание всемирности. Первое сознание — своей отделенности — я называю низшим п[отому], ч[то] оно сознается высшим духовн[ымъ] сознанием (я могу понять, сознать себя отделенным). Второе же сознание — духовно[е] — я не могу сознать. Я сознаю только, что я сознаю, и сознаю, что я созна[ю], что сознаю, и так до бесконечности. Первое сознание (низшее) дает, вследствие своей отделенности, понятие телесности, материи (и движения и потому пространства и времени); второе же сознание не знает ни телесности, ни движения, ни пространства, ни времени, ничем не ограничено и всегда равно само себе. Вся задача жизни состоит в перенесении своего я из отделенного в всемирное, духовное сознание.

Это то перенесете своего я из отделенного в нераздельное, всемирное и есть то, чтò нам представляется жизнью.

(Опять не то. Дальше не могу.)

5) Ignorabimus, — любя употреблять латинск[iя], не всем понятные, слова — говорят ученые. Да, не будем знать или, скорее, есть вещи, кот[орыхъ] мы не можем знать. И очень важно знать, чего мы не можем знать, чтобы не тратить напрасно сил на попытки познать непознаваемое.

Для чего заключенное в пределы духовное существо стремится расширить и разорвать эти пределы? Чтò совершается с духовным существом, разорвавшим пределы? И многое другое — не можем знать...... (Устал.)

19 июня 1903. Я. П. Е. б. ж.

Здор[овье] несовсем. Ничего не пишу. Думал о себе:

1) что не обманываю ли я себя, хваля бедность? Увидал это на письме к Мол[оствовой]. Вижу это на Саше. Жаль их, боюсь за них без коляски, чистоты, амазонки. Объяснение и оправдание одно: не люблю бедность, не могу любить ее, особенно для других, но еще больше не люблю, ненавижу, не могу не ненавидеть то, что дает богатство: собственность земли, банки, проценты. Дьявол так хитро подъехал ко мне, что я вижу ясно перед собой все лишения бедности, а не вижу тех несправедливостей, к[оторыя] избавляют от неё. Все это спрятано, и все это одобряется большинств[омъ]. Если бы вопрос б[ылъ] прямо поставлен, как бы мне больно не было, я решил бы его в пользу бедности. Надо ставить себе вопрос прямо и прямо решать его.

Думал еще:

2) Мечников придумывает, как посредством вырезания кишки, ковыряния в заднице обезвредить старость и смерть. Точно без него и до него никто не думал этого. Только он теперь хватился, что старость и смерть не совсем приятны. Думали прежде вас, Г-н Мечн[иковъ], и думали не такие дети по мысли, как вы, а величайшие умы мира, и решали и рѣш[или] вопрос о том, как обезвредить старость и смерть, только решали этот вопрос умно, а не так, как вы: искали ответа на вопрос не в заднице, а в духовном существе человека.

Смерть (и старость) не страшны и не тяжелы тому, кто, установив свое отношенi[е] к Богу, живет в нем, знает, что то, что составляет его сущность, не умирает, а только изменяется. И умирает и стареется легко тот, кто нетолько знает это, но верит в это, верит так, что живет этим, так живет, что старость и смерть застают его за работой. Всякий знает, что умереть легко и хорошо, когда знаешь, за что, зачем умираешь, и самой смертью своей делаешь предназначенное себе дело. Так легко умирают взрыв[ающiе] себя или убитые в сражении воины. Так легко должны были умирать и умирали мученики, самой смертью своей служа делу всей своей жизни и жизни всего мира. Хочется сказать, что счастливы такие мученики, и позавидовать им, но завидовать нечего, во власти каждого в каждой жизни нести это мученичест[во] в старости и смерти: умирать благословляя, любя, умиротворяя своими последними часами и минутами.

Больше недели чувствую себя физически очень дурно: желудок, кишки. Написал только вступление к Вел[икому] Гр[ѣху] и несколько ничтожн[ыхъ] писем. Записать надо несколько, кажущихся мне важными, вещей.

1) (К Силоамск[ой] башне). Это разгром не русского войска и флота, не русск[аго] государства, но разгром всей лже-христианской цивилизации. Чувствую, сознаю и понимаю это с величайшей ясностью. Как бы хорошо б[ыло] съуметь ясно и сильно выразить это. —

Разгром этот начался давно: в борьбе денежной, в борьбе успеха в так называемой научной и художественной деятельности, в к[оторой] евреи не христиане побили всех христиан во всех государствах и вызвали к себе всеобщую зависть и ненависть. Теперь это самое сделали в военном деле, в деле грубой силы Японцы, показав самым очевидным образом то, к чему не должны стремиться христиане, в чем они никогда не успеют, в чем всегда будут побеждены нехристианами: в праздном знании том, что называется наукой, в доставляющих удовольствие забавах, «pflichtloser Genuss», и в средствах насилия. — История совершает обучение христиан отрицательным путем: показываешь им, чего они не должны делать, на что не должны устремлять свои силы.

2) Движение религиозное к большему свету — правде и добру есть результат всех сложных деятельностей людских: и экономич[еской], и политич[еской], и худож[ественной], и научной. Сложная, огромная работа совершается только для того, чтобы произвести очень небольшой шаг в религиозном сознании. Подобно тому, как для передвижения великой тяжести работают сложные колеса, рычаги, пробегая тысячи сажен в своем вращении для того, чтобы на дюйм подвинуть тяжесть.

3) Иногда и все чаще бывает время, что желаешь смерти. Это дурно. Желать смерти — явное неповиновение Богу. Уже потому нельзя желать смерти, что вся твоя жизнь, мож[етъ] быть, была нужна для того часа, к[оторый] должен был наступить, а ты лишил себя этого часа.

4) Читал записки сектанта Мироненка. Очень даровитый и религиозный человек. Прекрасны сравнения, прекрасное понимание и применение текстов Св[ященнаго] писания. Но тут же я заметил, как опасно говорить о религіозн[ыхъ] предметах образно, сравнениями, в связи с текстами, приподнято и неясно.

Для обсуждения и выражения религіозн[ыхъ] предмето[въ] нужно еще больше точности, чем в математике.

5) Записано так: Жизнь своим общением увеличивает внутреннее содержание духовного существа. В этом расширение. Надо же сказать так: чем больше раскрывается свое существо, жизнь, тем больше общения с существами мира. (Не важно и не ясно.)

6) Записано: радоваться только на увеличение мудрости и любви и радость жизни. Не понимаю, не помню. Жалко.

7) Т[акъ] к[акъ] я — отделенное существо, то не могу видеть, чувствовать, сознавать Всего. (Не вышло.).

8) (Очень важное, нужное, радостное). Меня долго смущала мысль о том, что желание любви людей, существ, даже будущих людей так сильно, естественно, так кажется хорошо, дает так много хороших, чистых радостей, что, казалось бы, должно быть хорошо, а между тем высшее состояние духовного человека — то, когда он живет только для Бога, не заботясь о славе людской, презирая ее. И вот разъяснение этого противоречия открылось мне. Ведь все существа, люди, живущие теперь и имеющие жить после, ведь все это — проявления Бога, это — Бог в одном из тех состояний, в к[оторыхъ] он доступен мне. И потому искать любви существ, людей современных и будущих, не противно, но согласно с желанием служить Богу, исполнять Его волю. Дело только в том, чтобы желать, искать любви духовной, а не животной.

9) Есть два сознания: сознание животное, отделяющее, и сознание духовное, соединяющее. В первом несвободен, во втором не может быть вопроса о свободе. Нельзя сказать, что в первом несвободен, п[отому] ч[то], если я скажу, что несвободен в животном, чувствующем свое отделение существе, то как же я назову то состояние, в к[оторомъ] я, человек, существо, не чувствует своего отделения, как это происходит в младенце, в утробном плоде? Так что если я назову человека свободным вполне при сознании духовном, я не могу не признать известной степени свободы в существе животном, сознающем свое отделение. Так что, очевидно, есть степени свободы. И, строго говоря, нельзя признать полной свободы и в человеке при духовном сознании.

Свобода, как и жизнь, есть бòльшая или меньшая. И как жизнь идет, увеличиваясь, расширяясь, так и свобода.

1) Плохо, когда нравственное добро ставится целью для достижения каких бы то ни было внешних условий, положений. От этого главные бедствия людей: ложь религiозна[я], ложь государственная, революционная....

Вчера писал Ед[иную] Зап[оведь] много и недурно, но надо еще работать. Ходил довольно много. Письма неинтересные и гости неинтересн[ые]. Вечером делал пасьянсы, а на ночь опять Е[диную] З[аповедь]. Нынче оч[ень] мало спал, много, много думал. Кое-что записал. И очень хорошо, свежо, бодро. Записать:

1) Короткая молитва: Знаю, ч[то] если я в любви, то я с Тобою. А если я с Тобою, то всё благо. Так буду же всегда любить всех в делах, словах и мыслях. (Выучил наизусть.)

2) (Глупость.) Как редки и дороги люди, говорящие то, что точно думают.

3) Надо найти прежде, где замок и чем он держит, а потом найти ключ. Замок, запирающий всё, солдатство. Ключ, отпирающий замок — один: вера в Бога. Солдаты производят и держат солдат. Разумное соображение о том, что мы сами себя мучаем, недостаточно, нужна вера.

4) (Очень важное.) Разум есть то, посредством чего мы познаем то, что есть Бог, — познаем любовь. Пока не познал любовь, разум представляется всем, Богом (Бог есть слово).

Нынче ночью пришла в голову постыдная, сумашедшая мысль, а именно то, что как удивительно, что я, мое мерзкое, жалкое, исполненное всяких гадостей «я», избрано Богом для проявления себя — бесконечно-малой, ничтожной, но все-таки части Себя.

Спал мало, но несмотря на то работал немного лучше. Справил три книжечки. Продиктовал плохое письмо в Белград и просмотрел еще и, надеюсь, в последний раз Предисл[овiе]. Ездил с Черт[ковымъ] в Мещерское и Ивино, больные женщины. Приятный крестьянин писатель. И женщины бодрые. Особенно одна, совсем, как все. Потом из Троицкаго приглашение на кинематограф. Спал, обед, вечером шахматы. Написал Соне. Записать нечего. Одно хорошее письмо.