22 июня

Встал рано, пил воды, купался. — Я замечаю, что разговор начинает иметь для меня много прелести — даже глупый. — Болтал с гус[аромъ] — он Венев[скiй], и с штатском, к[оторому] солгал вчера. Написал недурную главу игры, назвался к Дроздову. Обедал, спал, пил воды, был у Ерем[ѣева] и Др[оздова]. Был застенчив, но приличен. Собой доволен. Начинаю чувствовать необходимость и желание в третий раз переписать Д[ѣтство]. Может выдти хорошо. Г-жа Дроз[дова] должно б[ыть] зла, и забавно смотреть, как она боится, чтобы ее не приняли за провинциялку. Ер[емѣевъ] также глуп и безалаберен, как был всегда. Забаве[нъ] тем, что знает Моск[овскихъ] В[ысшихъ?] Ч]иновниковъ?] и т. д. и тем, что здешние Г-да обыгрывают его, и тем, что у него есть не свои деньги и глупая жена, а я мог ему завидовать! Зинаида выходит за Тиле. Мне досадно, и еще более то, что это мало встревожило меня. — Записался. Ложусь. 12. —

Каково! В целый день ни в чем не могу упрекнуть себя. Писал много 10 Мая и написал письмо Т[атьянѣ] А[лександровнѣ]. В одном нечто, что смотрел ранки и после обеда немного ленился, но это пустое.

Целый день один с тет[инькой] дома, в праздности, урывками играя и читая Ньюкомов. — Вечером долго не мог заснуть, был в мечтательном расположении духа и составил ясно не на бумаге, а в голове, план Юности. С 18 Іюня я не записывал, и один день у меня пропал как-то. Начинается сильное сердцебиение.

— Берн.] 4 Іюля. Проснулся в 9, торопясь собрался на пароход. Толпа такая, какой я не видал никогда. Молоденькой курчавый швейцарчик, чисто говорит по французски, лжет, путает, но все складно. Руссо был фармасон. Разные типы: 1) Немцы угловатые, широкоскулые, с брошкой на боку манишки. 2) Французы, тоненькие парижане. 3) Толстые здоровяки Швейцары. Железная дорога. Крики, венки, приемы, путешествующему владыке-народу. — Обед с курьером. Путешествующая школа девочек и мальчиков, с румяным, потным, скуластым регентом. Французы в другом вагоне, везде хотят faire la noce. Восхитительная лунная ночь; пьяные крики, толпа, пыль не расстраивают прелести; сырая, светлая на месяце поляна, оттуда кричат карастели и лягушки, и туда, туда тянет что-то. А приди туда, еще больше будет тянуть в даль. Не наслаждением отзывается в моей душе красота природы, а какой то сладкой болью. — Хорошо было до Берна, в вагоне спали, я глядел в окошко и был в том счастливом расположении духа, в котором я знаю, что не могу быть лучше. Нашел квартиру в Couronne. Вход стрелков с музыкой был мне жалок. —

Соня сердится, я снес легко. Урусов мил. Разговор о том, что книга действует, потому что это один чистый дух. —

От[ечественные] Зап[иски]. Статьи о сектантах. Шалопуты и странники.

Рано. Сначала пришли бабы, мои не вышли. Потом я пошел, и пошла Маша. У ней живот болел. Целый день работал. За чаем девочки и Таня, и Ал[ександр] Мих[айлович] рассказывали каждый свой день и свои грехи. Таня рассказала, как она сердилась за завтрак[ом], Кузм[инские] оба на Трифоновну. Я хотел рассказать свои грехи, но не мог. Нечистый взгляд на женщин и злоба на жену и Сережу. Но и то, и другое ничем не выражалось.

Встал в 7. Пахал огород. Написал письмо W[ilson’y] о B[allou] и поправил Желтова. Иду пахать. Да не заража[ться] злобой, главная задача. — Огорчаться тихо.

Вечером пахал дальнюю пашню. Очень устал, п[отому] ч[то] спешил. Лег позднее.

Я. П. 90. Прошло много дней, 5, кажется. Кажется, ничего не писал за это время. Постараюсь вспомнить. Вчера, 21, никого не было. Уехал Олсуфьев. Косил с Севастьяном. 20. Уехали дети и Сикорский. Косил много. И разговоры с Сик[орским]. Его поразительное легкомыслие. Как ученый измерял трату кислорода днем и замену ночью, и как через неделю всё вышло. И потому надо воскресенье отдыхать. И что это было наука, но забыта. И еще о том, что образуются в зародыше центры в разные периоды. И если мать больна в эти периоды, то отсутств[ие] этих центров и сумашествие. И будто то же количество сумашедших теперь и прежде. А добрый, но — испорченный.

19. Он приехал вечером, и куча народа. Языкова, Офросимова с балалайкой и Олсуфьев. Я косил с потлётом. —

18. Тоже косил. — Страхов, и я тяготился им. — Я очень опустился. Не в умственном смысле — это ничего — не опущение, а в сердечном, любовном. Я не в духе и злюсь. Сижу и злюсь и на присутствующих и на отсутствующих. Всякое слово, мысль вызывает не проникновение и сочувствие тому, [кто] ее высказывает, а желание заявить свою правду перед ним. Скверно. Очень скверно. — Нынче ясно понял это и устыдился. Буду записывать все отступления — грехи. Помоги мне, Бог, главное, делать это перед Тобой только. А то меня смутило больше всего то испуганное, недовольно робко озлобленное, упрямо спорящее выражение, к[оторое] я вызвал в Олсуфчике. Это не должно руководить. А перед собой и Б[огом], чтоб знать, что во мне нет ничего кроме любви к всем. Теперь 12-й час.

На работе, покосе, уяснил себе в[н]ешн[юю] форму Коневск[ого] расск[аза]. Надо начать с заседания. И тут же юридическая ложь и потребность его правдивости. А еще: о государстве: рассказ переселенцев.

Опять много работал, косил. Получил прекрасное письмо Wиlson'а к Черткову и Ч[ерткова] письмо. Еще письма менее интер[есные]. Вечером приехал верхом американ[ец] Stevens, объехавший мир на велосипеде и бывший в Африке за Станлеем. В соблюдении любви помнил и провел день хорошо.

16-го заболел очень сильно. Никогда не чувствовал себя столь слабым и близким к смерти. — Совестно пользоваться тем уходом, к[оторый] окружающие дают мне. Ничего не мог делать. Только читал, записал кое-что. Нынче мне гораздо лучше. Ухт[омский] носился с статьей и все-таки отказался печатать. Телеграфировал Менш[икову], чтобы он попытал[ся] в В[естнике] Е[вропы] и Р[усском] Т[руде]. Боюсь надоем ему. — Юношей прогнали. Запретили выдавать купленную муку. Л[ева] заговорил о своей повести. Я сказал ему больно, что как раз некультурно (его любимое) то, что он сделал, не говоря о том, что глупо и бездарно. Нынче уехали его очень грубые и некульт[урные], но добродушнейшие beaux parents.

Получил письмо от Ч[ерткова], хорошее. Приехал Дитр[ихс]. Был милый Дунаев. Рассказывают про большой бунт фабричных. Допишу после.

Вчера приехал в Пирогово. Брат в очень дурном состоянии, нестолько физическом, сколько духовном. Правда, положение очень тяжело, удар, рот на сторону, слюня и боли; но оно становится тяжелее от того, что он не хочет покориться. В таком положении есть только два выхода: противление, раздражение и увеличение страданий, как это у него, или, напротив: покорность, умиление и уменьшение страданий, даже до уничтожения их.

Думал:

1) Жизнь есть просветление сознания до известного крайнего определенного предела. Как Лао-тзе говорит: что мало и гибко, что растет, то сильно; что велико и твердо, что выросло, то слабо; человек с самого рождения слабеет физически и сильнеет духовно. Естественно, вне особенных случайностей, человек равномерно слабеет телесно и сильнеет духовно.

И когда человек знает это, ему легко расставаться с уменьшением сил. Всякая убыль физич[еская] с лихвою вознаграждает[ся] прибылью духовной. Если же человѣ[къ] не знает этого, ему ужасно. И пото[му] надо знать это.

Вчера в Рус[скихъ] Вѣд[омостяхъ] суждение о моей статье в Англии. Мне б[ыло] очень прiят[но], самолюбиво приятно, и это дурно.

Сколько помнится, ничего не делал вчера, если не поправлял Е[диную] З[аповедь], и несколько писем, из к[оторых] одно обратительно[е] бросил. Потом поехал с тремя Танями в лес. Пошел оттуда и набрел на косцов — вся деревня. Говорил о многом с ни[ми], о земле, о солдатчине, о том, что сами себя порабощают. О том, что трудно освободиться от бедности, а еще труднее от богатства. Что жить надо для души, и всё будет хорошо. Обедал, читал. Чувствовал себя сравнительно бодро.

Сегодня, — спал хорошо, походил, кое-что записал. Хорошо молился, живо понимал свое ничтожество и не величие — величие сказать мало, а бесконечность — не гадины Льва Толстого, а существа, сознающего себя Божественным. Неожиданно занялся опять Е[диной] З[аповедью], поправил хорошо и вписал эпиграфы. Письма неинтересн[ые]. Ездил в лес верхом. Пообедал, играл в шахматы и, 8-й час, записываю.

1) Самые злые дела делаются из-за славы людской. — Делаются злые дела и из-за похоти, но похоть с годами ослабевает, соблазн же славы людской с годами только крепнет и усиливается.

2) Казалось бы, что может быть невиннее незлобивой веселой шутки, а между тем шутка есть одно из самых обычных и сильных, коварных средств для скрывания от себя людьми, не желающими ее видеть, серьезности жизни и своих грехов.

3) Старики забывают многое, почти всё. Умирая, забывается последнее. Если представить себе рождение в будущей жизни, то рождающийся ничего не помнит, вступая в свет, т. е. находится в том положении, в к[отором] в нашем мире находится всякий рождающийся ребенок (буддисты так и думают). Неверно тут только то, что при возрождении предполагается время, а забвение всего есть выход из условий времени. Смерть всегда останется возвращением к тому, из чего вышел, но никак не переход к другой жизни. Работник отработал свой урок и возвращается к хозяину за новыми приказаниями.

Теперь 9-й час, иду в гостиную.

[я.] Встал рано. Немного мало спал. Посмотрим, что будет? во мне, а не вне меня. Помоги Бог. Да, вчера приходил за книжками милый Александр. Говорит: Матушке сказал. Она рада, благодарит. Почти ничего не работал: кончил книжечки. Заснул. Ездил с Ч[ертковымъ] в Лебучане. Там ходил на фабрику — проявление безумия. Дикий старообрядец. Врачи из Троицкого. Приехал Молочник[овъ]. Вечером Страхов читал статью об идеале христ[iанства]. Хорошо. Ложусь спать. Телеграмма из Ясной — тяжело.