24 июня

В 1 -м часу ночи меня разбудил меня Б[уемскiй] и крики у соседей. Старика ранили; я вел себя необдуманно и слабо, но не неприлично. Ел ракат-лукум и не спал до утра. Пил воды, купался, пил чай, читал, был доктор, брал билеты, сидел у Б[уемскаго], получил книги и начал читать Confessions, которые к несчастию не могу не критиковать. Обедал, спал до 1 / 2 7. Пил воду, чай. Написал порядочное письмо Сереже и ложусь. 12 3 / 4. Прочел Б[уемскому] то, что писал о нем, и он, взбешенный, убежал от меня.

С утра сел за работу; но ничего не сделал и рад был, когда мне пришел помешать Горчаков. После обеда у Генер[ала] читал Беран[же], ездил к Доктору, который объявил мне, что мне должно делать операцию и лечиться месяца полтора и болтал до ночи с Шубиным о нашем русском рабстве. Правда, что рабство есть зло, но зло чрезвычайно милое. __________

Беру себе за правило для писанья составлять программу, писать на черно и перебеливать, не отделывая окончательно каждого периода. Сам судишь неверно, невыгодно, ежели часто читаешь, прелесть интереса новизны, неожиданности исчезает и часто вымарываешь то, что хорошо и кажется дурным от частого повторения. Главная же, что с этой методой есть увлечение в работе. — Целый день работал и ни в чем не могу упрекнуть себя. Ура!

Были у Арсеньевых с тетушками. В[алерiя] была ужасно плоха, и совсем я успокоился.

Проснулся в 9. Опять кошемар чахотки, укладывался, поехал в Люцерн. Сопутник — молодой Американец, потом Швед с милой женой. Приехал в Люцерн, вид прелестен. Выкупался и мне как-то хорошо. Обед казенный, англи[чане]. Table d’hôte, милая Шведка, мы вместе наблюдали ловкого соседа. Англичанин с ленточкой, свояк Графа. Походил. Тяжесть в ногах. Волненье крови. Писать очень хочется, ежели скоро не засну — буду писать.

Городенские две женщины. Одна задыхающаяся, нечистая, большеротая старуха. Другая позеленела от голода — молодая. Пар не пахан — муж больной.

Слепая падчерица с мачехой о земле. Я злился, потому что не мог ничего понять. Батю-ю-шка!

Две побирающиеся, худые женщины из Кожуховки.

Смотритель из Лапоткова просит места.

Мужик из за Бабурина, худой, бледный и мрачный. Сгорел 2 г[ода] т[ому] назад. Брата отдали, сам 11.

Степан Телятинской просит слег.

Встал не так рано, усталый. Пошел на Козловку. Письмо Урусова. Мечтал о том, как бы я поехал во Францию — везде можно одинаково хорошо жить. Теоретически можно. Попробовал продолжать писанье — не мог. После обеда с Таней ездили верхом в Ясенки. Она напугала нас на Султане. Больше ничего не помню. Многого я очень требую от моих близких. В них шевелится совесть, в лучших, и то хорошо. — Ал[ександр] Мих[айлович] очень таков.

Перечитывал дневник тех дней, когда отыскивал причину соблазнов. Всё вздор, одна — отсутствие физической напряженной работы. Я недостаточно ценю счастье свободы от соблазнов после работы. Это счастье дешево купить усталостью и болью мускулов. —

Встал рано, погулял, почитал статью Тимеряз[ева] о Страхове. Он не прав, но все-таки ужасно и жалко пропустить, не воспользовавшись. Потом писал К[рейцерову] С[онату]. Подвинулся немного. Заснул. Теперь 3. Буду писать дальше.

Писал. Довольно подвинул. После обеда ослабел, полежал и потом ходил на Козловку. Лег поздно.

Работал. Не писал. Приехал Бестужев, потом Зюсерман. Гости — бедствие нашей жизни. Косил. Сдерживался с Стр[аховым]. Зла меньше. —

Вчера читал «Без догмата». Очень тонко описана любовь к женщине — нежно, гораздо тоньше, чем у франц[узов], где чувственно, у англичан, где фарисейно, и у немц[ев] — напыщенно, и думал: написать роман любви целомудренной, влюбленной, как [к] С[оничке] Калош[иной], такой, для кот[орой] невозможен переход в чувственность, к[оторая] служит лучшим защитником от чувственности. Да не это ли единственное спасение от чувственности? Да, да, оно и есть. Затем и сотворен человек мужчиной и женщиной. Только с женщиной можно потерять целомудрие, только с нею и можно соблюсти его. Нецеломудрие начинается при перемене. Хорошо написать это. —

Получил письма хорошие от Чертк[овых]. Жалуются о своей слабости страха за жизнь ребенка. Письмо радостное от Вильсона и от милого Русанова и Третьякова.

Письма Ч[ерткова] и англич[анина] по случаю статьи «О войне». Боюсь, что вызвало раздраженье тем, что там не с Богом думано. И льстиво самолюбию, и сознание нехорош[аго] поступка. Все можно сказать любя, с Богом, а я не умел. Все еще помню и живу высшим сознаніе[мъ]. Маша здесь. И нетолько все также, но еще больше близка мне, без разговоров. А она.

Очень сильная боль головы мучала ночью, и я дурно, очень дурно перенес, — стонал, разбудил Ю[лию] И[вановну] и Душана. Главное, не мог найти блага в жизни с страданием. Говорил себе: Это случай учиться терпеть, и то, что это приближает к освобождению, и то, что есть благо во всем. И не мог преодолеть тяжесть страдания.

Не думал о том, что это — то трение, к[отор]ое движет к благой цели освобожден[iя]. А это главное. Сейчас болит, хотя не так, как ночью. Постараюсь не ослабеть. Можно. Начал писать к альбому Орлова, мож[ет]ъ быть, будет хорошо.

Всё ничего не пишу, кроме поправок Е[диной] З[аповеди] и писем. Вчера начал поправлять, упрощая язык и форму. Но повело это только к перестанов[ке] глав и исправления[м]. Ходил гулять. Нога не хужеет. Вечер со всеми. Голицына. Тяжело говорить без цели. Нынче только проснулся — известие о Ч[ерткове]. Отказ. Написал ему и Гале письма. Опять занялся Е[диной] З[аповедью], погулял и теперь поеду в Велью к старику. Получил Июнь Кр[уга] Чт[ения]. На душе оч[ень] хорошо. Но всё не могу привыкнуть к молитве при общении с людьми. Надо и можно.

Много записать нужно.

Встал, мало выспавшись. Ходил гулять. Ночью приходила Соня. Все не спит. Утром пришла ко мне. Все еще взволнована, но успокаивается.

1) Вышел на прогулку после мучительной беседы с С[оней]. Перед домом цветы, босоногия, здоровые девочки чистят. Потом ворочаются с сеном, с ягодами. Веселые, спокойные, здоровые. Хорошо бы написать две картинки.

Перечитал письма. Написал ответ о запое. Ничего особенного вечером. Успокоение.