26 июля

[[2]]. Зубы с после обеда и теперь еще болят ужасно. Плохо. Ложусь, но не засну. 11-й час. —

Утром переписал мало, пришел к Маше. её не б[ыло]. Обедал у Найтаки, где мне верят. Пришел домой и докончил главу грозу. Мог бы написать лучше. —

Опять переход — до Бузео. Баши-бузуки — как нарочно, согласились быть особенно милыми, но во мне было слишком много жолчи. Я дичился. И опять оскорбил Тышкевича. — Вообще редко помню, чтобы я, во всех отношениях, был в таком ужасном положении, как теперь. Болен, раздражен, совершенно одинок, — я всем съумел опротиветь, — в самом нерешительном и дурном служебном положении и без денег. — Нужно выйдти из этого положения. — Лечиться пристальнее, перетерпеть неприятность нового сближения с товарищами. Объясниться о службе с Генералом или Крыжановским и достать денег. Упрекаю 1) за лень, 2) за нескромность с Сухтеленом и с Тышкевичем и 3) за необдуманность, недовольство и нерешительность к исправлению своего положения. ————————— (4)

Утром и после обеда писал немного. Надо написать письма. Вечером играл в шахма[ты] и кар[ты], проиграл 4—80, итого остается 28 или 53. Лень. Пр[авило]. В отмену правила определять на проигрыш 75 р. в месяц, определять прожить и проиграть 100 р. в месяц.

Опять проснулся в 12-ть, решил делать молотилку, читал Гоголя, играл, поспорил с М[ашей] за обедом о пошлости, потом ездил с сл[адострастными] целями верхом безуспешно, слушал прелестную комедию Femmes savantes и теперь дописал дней за 5.

Проспал чугунку немного с умыслом: пойти к Львовым, чего напрасно не сделал. Ходил по магазинам, укладывался, обедал. Поехал в Берлин. Бородач с детьми. Хромой старик. Гордый немец. В Берлине славный отель. Разврат на улицах. Поехал в концерт. Опоздал. Толпа на пожаре.

Немного успел почитать Р[иля] о календарях. Он прав; о органическ[ом] значении народных старых календ[арей] и вообще народной из народа литературы. Но где же место Ауэрбаха? Intermédiaire между народом и образ[ованным] классом. Мечтал о уничтожении рулеток. Гулял вечером. — Болтал с мужиками. Мысль повести. Работник из всех одолел девку или бабу. Формы еще не знаю. —

Целый день с Ге. Тоскую без физической работы. Соня хороша и Сережа, и Таня, и Маша, Илья — хуже всех, грубеет — зол и эгоистичен. Прелестное еще письмо от Черткова, с выпиской из Mathew Arnold. Чтение для народа и для нас. Но Чертков настаивает, что надо прежде всего объяснить народу Евангелие, он прав.

Проводил Ге и поздно заснул наверху.

Встал в 9 — слабость. Начал б[ыло] поправлять сначала Кр[ейцерову] С[онату], но сделал мало, после завтрака пошел с М[ашей] возить и класть одонье. Очень хорошо б[ыло]. Жил хорошо, помнил, зачем живу. Мысленной энергии нет и не надо. Была бы ч[истота], с[мирение] и л[юбовь]. Лег раньше.

Утро. Всю ночь не спал. Сердце болит, не переставая. Продолжаю страдать и не могу покорить себя Богу. Одно: овладел похотью, но — хуже — не овладел гордостью и возмущением, и не переставая болею сердцем. Одно утешает... я не один, но с Богом, и потому как ни больно, чувствую, что что-то совершается. Помоги, Отец.

Вчера шел в Бабурино и невольно (скорее избегал, чем искал) встретил 80 -летн[его] Акима пашущим, Яремичеву бабу, у к[оторой] в дворе нет шубы и один кафтан, потом Марью, у к[оторой] муж замерз и некому рожь свозить, и морит ребенка, и Трофим, и Халявка, и муж и жена умирали, и дети их. А мы Бетховена разбира[ем], и молился, чтобы Он избавил меня от этой жизни. И опять молюсь, кричу от боли. Запутался, завяз, сам не могу, но ненавижу себя и свою жизнь.

[26 июля.] Жив, но грустно, хотя здоровье немного лучше, и занимался: О Безумии. Письма. Не могу — привыкнуть ко необходимости вечной осторожности. Пишу и то с опасением. Ездил верхом. Сыновья, Андрей и Лев оч[ень] тяжелы, хотя разнообразно каждый по своему. Ложусь спать; Записать:

1) Есть один вечный, человеческий закон любви, а суеверы науки, исследуя зверей, нашли закон борьбы и приложили его к человеческой жизни. Какое безумие!

Писал коротенькое письмо Ч[ерткову], и хорошее от него. Согласен с ним.