28 сентября

Вчера не мог заснуть до 2 -х петухов, и мечтал и думал славно. Читал геометрию, анг[лiйскую] Ист[орiю], ход[илъ] в сады, б[ылъ] у Н[иколиньки] и разгорячился в споре с ним, чего давно со мной не было — дурно. Писал, порядочно.

Ничего не делал. Не пишется. Перечитывал свой роман В[алерьяну]. — Решительно все надо изменить, но самая мысль всегда останется необыкновенною. Вечером вздумал писать стихи и не пишу. — В[алерьянъ] притворялся, что у него зубы болят — или дурно переносил боль. — Начинаю подумывать о Турец[комъ] походе. Напрасно. Надо быть послѣдоват[ельнымъ], в особенности в том благородному прекрасном намерении, к[оторое] я принял — т. е. б[ыть] д[овольнымъ] н[астоящимъ].

— Судаково.] 28 С. Лучше. Ничего не делал, 2 записки от В[алерiи]. Приехал Троицкой, я с ним поехал к А[рсеньевымъ]. В[алерiя] нравилась мне вечером. Ночевал у них, горло заболело. —

Хозяйничал не совсем акуратно, понемногу писал, тоже нехорошо. Поехал в Пирогово. С М[ашинькой] всё холодно. Дети чудо, исключая Ник[олая]. Скверная рожа! В это время были Гимб[уты]. М. Н. апетитна.

Ничего не писал. Утин в спине. Ходил с гончими, ничего не видал. Сердился на Павла. Глупая J[ulia] K[avanah], и вся.

Дурно спал. Был спокоен, а потом ослабел. Читал роман Эртеля, очень хорошо. Немного пописал, шил сапоги. Пилы не б[ыло] и пот[ому] пошел по лесу. Думал: то, что писал Ч[ерткову], что несоответствие дел, поступков с сознанием — грех, то, что служит основанием всяких жертв и культа, есть непременное условие человеческой жизни, движение жизни. Несоответствие ведь есть ничто иное, как видимое перед собой недостигнутое совершенство. Жизнь без этого несоответствия, когда человек живет не видя своих грехов, есть жизнь животная; такая же жизнь человека, не видящего впереди высшего совершенства — как бы головой в стену уткнулся. Да, огромная ошибка это покаяние, раскаяние и искупление грехов чем-либо другим, чем то, что вытекает из самого сознания греха. Ведь что такое грех? Отступление с прямого пути направо или налево. Что ж вытекает из того, что я понял, что я сбился налево? Кажется ясно, что только то, что я должен идти направо столько же, сколько я шел налево. Мы же когда каемся, этого не делаем, каемся в грехе, а не ворочаемся на тот путь, с к[оторого] свел нас грех. Как ни суди, всё выйдет, что грех требует чего-то еще, кроме покаяния. Грех — зло людям. Если я сделал зло, то ясно, что сколько я сделал зла, столько же должен стараться сделать и добра тем или другим людям. Если я внес грехом ложь в мир, должен столько же внести правды. Если я прогневил грехом Бога, то добрыми делами умилостивил его. Насколько грехом испортил душу, настолько добрыми делами должен исправить ее. — Во всяком случае грех обязывает к деятельности, а не к покаянию.

Теперь 8-й час. Пишу с удовольствием. С[оня] огорчилась, что дневник я прячу от нее, но обошлись мягко. Вечером получил письмо от Датского учителя, переведенное по немецки его помощником. Он дошел до познания секрета Христа по M. Arnold'y и до того, что учение Хр[иста] есть учение о благе. И еще письмо от шекера и брошюр[ы] их. Лег поздно, зачитался Гарден[иными]. Прекрасно, широко, верно, благородно. Приехал Лева.

Вчера чувствовал себя слабым, болела спина. Мало работал. Только погулял перед обедом. Радуюсь на отношения с С[оней]; кажется это твердо. И в ней есть перемена.

Нынче 29 Сент. 94. Я. П. Были вечером Пироговские мужики. Я нелюбовно поступил — поленился написать письмо. Встал не поздно. Утром, лежа в постели, ясно представил себе весь Катех[изис] и в очень простой, доступной форме. Но начал писать и вышло не то. Но все-таки много обдумал. — Записал вчера так: Задерживает любовь 1) то, что принимает подобие жизни, как будто дает разумную цель ей, как: имущество, семья, государство, наука, искусство, и 2) то, что заставляет забывать бессмыслицу жизни: наслаждения, соблазны. Нынче же думал еще иначе: 3 рода обманов: 1) обманы похотей: а) обжорство, б) сладострастие, в) забава; 2) славы людской: а) обычай, б) почести, в) славы; 3) суеверия: а) собствен[ность], б) государ[ство], в) веры — религии.

Опять еще слаб, спина болела, но меньше. Спал. Немного поработал с Алексеем, нарубил ему хворосту. Съездил за детьми. Вечером читал письма от Kenworthy и Eugen Smidt’a. Очень хорошие, особенно от Шмита. То же движение в Англии и Германии и те же отношения. Еще письма от Черткова и от Розен с умными вопросами, на к[оторые] хочется ответить. Теперь уже поздно, 11-й час. И нет энергии.

Нога лучше, но общее состояние тела — желудка — дурно. В душе хорошо. Идет работа. Только теперь настоящая работа, только теперь, в 80 лет, начинает[ся] жизнь. И это не шутка, если понимать, что жизнь меряется не временем. Все Круг работаю. Не совсем хорошо. Но может быть на пользу. Кое что художеств[енное] и важное напрашивается. Много писем, и хороших. Как хорошо, что не увидишь последствий! Тут-то и жизнь: приготовливать последствия добры[я] — по крайней мере с желаніе[мъ] доброго, — кот[орыхъ] не увидишь.

Нынче ночью думал две; одну записал, другую забыл.

1) Хочешь соединиться с людьми — не соединишься; живешь только для себя, для души, не думая о соединении, — и соединишься с Китайце[мъ], Индусом, с человеком 25 столетия.

2) «Зачем любить неприятных людей?» Зачем принимать лекарство?

Затем любить неприятных, что эт[о] приятно, ч[то] в этом благо.

3) Бог любит tête-à-tête? Two is company...

4) Молитва короткая: «Хочу жить здесь Тобою».

5) В жизни нашей одна цель: благо, и цель эта достигается. Но для того, чтобы она могла быть достигнута, нужно б[ыло], чтобы жизнь наша была в пространстве и времени. Для того, чтобы для человека б[ыло] благо, оно должно быть не постоянное, а достигаемое.

Жив. Но нездоров, слаб. Приезжала Саша. Я ровно ничего не делал и не брался за дело, кроме писем, и тех мало. Ездил к М[арьѣ] А[лександровнѣ]. Там Николаев. Возвращаясь, на выезде из деревни, встретил Ч[ерткова] с Ростовце[вы]мъ. Поговорили и разъехались. Он явно б[ылъ] оч[ень] рад. И я также. Веч[еромъ] читал. Одна книга писателя из народа, соревнователя Горького, а интересная книга: Antoine le Guerisseur. Верное религiоз[ное] мировоззрение, только нехорошо выраженное. Да, забыл записать: был ужасный офицер. Я думал, ч[то] он тяготится своим положением военного, а он о корне — слабость, lache, потом о физиологии, о наследственных клеточках. Я не выдержал и сказ[алъ], что прежде всего надо перестать носить орудия убийства и, что я много марал бумаги, и, что кому я нужен, тот найдет все, чтò я умею и могу сказать, в моих писаниях и раскланялся и ушел.

Очень тяжело. Эти выражения любви, эта говорливость и постоянное вмѣшательст[во]. Можно, знаю, что можно всетаки любить. Но не могу, плох.