29 сентября

Зубы болели. Ник[олинька], по случаю какого-то химического спора рассердился на меня, и я не сумел без досады отклониться от разговора. Написал 3 письма: Ислав[ину], Талгрену и Валер[ьяну]. Читал новый Современ[никъ]. Одна хорошая повесть, похожая на мое Д[ѣтство], но неосновательная.

Утром написал главу Отроч[ества] хорошо. — После обеда ездил верхом с 6 до 8 ч[асовъ]. Был у Акс[иньи]. Она хороша, но не так нравится мне, как прежде. Предлагала ей взят ее. Она, кажется, согласится. В Смерть баб [ушки] придумал характерную] черту религиозности и вместе не прощения обид. —

Проснулся в 9 злой. В[алерiя] неспособна ни к практич[еской], ни к умствен[ной] жизни. Я сказал ей только неприятную часть того, что хотел сказать, и поэтому оно не подействовало на нее. Я злился. Навели разговор на М[ортье], и оказалось, что она влюблена в него. Странно, это оскорбило меня, мне стыдно стало за себя и за нее, но в первый раз я испытал к ней что-то в роде чувства. Читал Вертера. Восхитительно. Тетинька не прислала за мной и я ночевал еще. —

В Пирогове праздно. — Вергани там. Я ей начинаю быть противен и, кажется, она махнула на меня рукой.

Здоровье нехорошо — утин. Написал Сереже и Дьяковым. Целый день писал Сраженье — плохо. Нейдет — не то. Читал Тролопа. — Коли бы не diffusness. Хорошо.

Встал рано, пошел к Григ[орию] Данилкину. Он не едет, он нравственно ослабел. Девочки поехали. У меня в комнатах сумбур. Я ничего не писал, пошел пилить и колоть. Очень наморился. Вечером разговор с Левой, он говорит, что всё понимает, а ничего не понимает. Письма от Ругина, хорошее, и Дужкина вчера, преувеличенное. Сейчас ждут Фетов и толкуют о Тане. Бедная! С утра думал: ужасные люди, живущие животной жизнью и имеющие дар рассуждения и слова. Они-то говорят: «не надо рассуждать» — рассуждают, что не надо рассуждать. — Обычная вещь есть ложная религия, все религии суеверия, есть люди, к[оторые] говорят, но не делают — не надо говорить, есть люди рассуждающие неверно — не надо рассуждать. —

Мне пришла мысль и потом я забыл ее. Ну, ничего, это только мысль. Если бы это был не только милион рублей, но камушек, жемчуг, бриллиант, я бы перерыл всё, пока бы не нашел его, но тут что, только мысль. Только пар, только семячко, только мысль! Ведь из семя дуб, ведь от мысли совсем другая деятельность самого сильного существа человека, а нам кажется, что ничто. Если буду жив 30 С. Я. П. —

8 часов вечера. Третьего дня встретился с Андр[юшей] за чаем и сдел[ал] усилие, чтобы говорить с ним. И был награжден, он был доволен и хотел говорить со мной, но вчера он приехал к обеду с запахом вина изо рта, и я не мог подавить в себе чувство досады — молчал. Третьего дня и вчера писал Коневск[ую]. Вчера ездил на велос[ипеде] в Тулу, говорил с г-жей Керн недостаточно серьезно— забыл зачем живу. Еще не помню, чтобы провинился. Получил письма от Маков[ицкого] и Шмита. —

Нынче только написал письма Мак[овицкому] и Шмиту, посылаю коресп[онденцию] и статью. Всё не отвечал Меншикову. Не чувствую себя вполне расположенным.

Думал две вещи: 1) Чудесное слово сказал мне Гастев. Мы говорили с ним про впечатление, производимое на крестьян книгами. Трудно им угодить, п[отому] ч[то] жизнь их очень серьезна. Вот это то важное слово. Кабы побольше людей нашего мира понимали его! 2) То, что я видел нынче во сне, что меня прибили по лицу, и я стыжусь, что не вызвал на дуэль, а потом соображаю, что я могу не вызывать, так как это доказывает мою последовательность — непротивления. Вообще соображен[ия] во сне бывают только самые низменные. Вот во сне действует ум, а разум, сила нравственного движения — отсутствует.

Очень хорошо себя чувствую. «К[ъ] Д[уховенству]» не ладится. И хочет[ся], и много есть чтò сказать, а не вяжется. — Вчера ночью думал:

1) Если признаешь Бога, то неизбежно признаешь и равенство людей. Тот Бог, к[оторый] в тебе составляет начало твоей жизни, такой же во всяком другом. Только не зная Бога, можно видеть неравенство людей. Было ясно и сильно, а теперь не выходит.

Кончаю эту тетрадь. Два года и 4 месяца. Много пережито, и все хорошее. Да, еще хотел записать:

2) Как радостно замечать в себе свободные, бессознательно почти совершаемые поступки, кот[орые] прежде были делом усилия. Ничто так не показывает роста, как заметка на стене.

29-го не сходил вниз, писал и оч[ень] много написал к Анарх[изму]. Кажется, недурно. Но тяжело осуждение. Но как-то само собой выливается. Опять разговор с Клеч[ковским]. Поехал кататься с Пошей. Оч[ень] мне хорошо с ним. Я его всего понимаю и люблю. Был у М[арьи] А[лександровны]. Видел Буланже, и мне тяжело с ним. Нет того, [что] с Пошей: полного общения без задержки. Как всегда, спал, обедал. Просмотрел Конфуция Буланже. Опять хорошо говор[ил] с Пошей. — Простился с Д. В. Никитиным. Он совещался. Неестественно. Он уехал. Мало оч[ень] спал.

30-го. Проснулся рано. 8 оборванцев. Чувствовал в них людей, но не мог обойтись с ними по-человечески. — Тарас, с ним хорошо поговорил. Потом сел за работу, за Разговор и много и, кажется, порядочно писал. Был Буланже, говорил с ним о Конфуции. Ездил кататься с Пошей. Приятно. Дома Веточка, дочь Лизы. Оч[ень] уж чуждая, я не добро говорил с ней. Одно хорошо, что я так приучил себя, что как только согрешу против любви с человеком, так сейчас больно чувствую. И входя в общение с людьми, помню. Это прогресс. И я не могу не радоваться.

Сейчас вечер, 10-й час. Прочел пись[ма], ответил. Записать нечего. Нешто ту странную мысль, к[оторая] мне вчера пришла в голову о том, что все наши восприятия чувствами совершаются через осязание, для к[оторого] нужна материя — вещество. Через вещество же мы и отделены от Всего. Для нашего отделения нужно вещество. Но почему не вообразить себе совсем другие существа, к[отор]ые могут получать впечатления и быть отделены не веществом, а чем-либо другим. Так что мы, живя в иллюзии вещества, не знаем, не можем знать эти нематерьяльные существа, так как не знаем того, что отделяет их от Всего, так же, как они не могут знать нас и того, что нас отделяет — вещество, к[отор]ое не существует для них. Всё это чепуха, но меня занимала тем, что как-то особенно живо показывала мне то, что не только наш мир есть один из бесчисленного количества миров (опять количество). Ну хоть то, что наш мир иллюзия, и что реально только то, что воспринимает.

В зале Веточка, иду помогать Соне.

Встал рано. Мороз и солнце. Все слаб. Гулял. Сейчас вернулся. Прибежала Саша. С[офья[А[ндреевна] не спала и тоже встала в 8 -м часу. Оч[ень] нервна. Надо быть осторожнее. Сейчас, гуляя раза два ловил себя на недовольстве то тем, что отказался от своей воли, то тем, что будут продавать на сотни тысяч новое издание, но оба раза поправлял себя тем, что только бы перед Богом быть чистым. И сейчас сознаешь радость жизни. Записать:

Да, еще молился хорошо: Г[оспо]ди, Владыко живота моего и Царю Небесный. Записать:

1) Если есть какой нибудь Бог, то только тот, к[отор]аго я знаю в себе, как самого себя, а также и во всем живом. Говорят: нет материи, вещества. Нет, она есть, но она только то, посредством чего Б[огъ] не есть ничто, не есть не живой, но живой Б[огъ], посредством чего Он живет во мне и во всем. Зачем, это я не знаю, но знаю что это есть.

Надо помнить, что моя душа не есть что то — как говорят — божественное, а есть сам Бог. Как только я Бог, сознаю себя, так нет ни зла, ни смерти, ничего, кроме радости.

2) Сейчас в дурном духе: все нехорошо, все мучает, все не так, как бы мне хотелось. И вот вспоминаю, что жизнь моя только в том, чтобы освобождаться от того, чтò скрывает мне меня, и тотчас же все перестанавливается. Все, что мучало представляется пустяками, не стоящими внимания, тоже, в чем жизнь и чтò дает её радости, сейчас передо мной. Только бери. И вместо досады спокойное обращение на себя и то, чтò мучало становится материалом переработки. А переработка эта всегда возможна и всегда дает лучшую радость жизни.

[3.] 1) Какой ужасный умственный яд современная литература, особенно для молодых людей из народа. Во 1 -ых, они набивают себе память неясной, самоуверенной, пустой болтовней тех писателей, к[оторы]е пишут для современности. Главная особенность и вред этой болтовни в том, что вся она состоит из намеков, цитат самых разнообразных, самых новых и самых древних писателей. Цитируют словечки из Платона, Гегеля, Дарвина, о которых пишущие не имеют ни малейшего понятия, и рядом словечки какого нибудь Горького, Андреева, Арцыбашева и других, о которых не стоит иметь какого нибудь понятия; во-вторых, вредна эта болтовня тем, что, наполняя головы, — не оставляет в них места, ни досуга для того, чтобы познакомиться с старыми, выдержавшими проверку, нетолько десяти, ста, тысячи лет писателями.

Приезжала Саша. С[офья] А[ндреевна] говорила, что она готова помириться с В[арей]. Потом со мной была трогательна тем, ч[то] благодарила меня за ласковость к ней. Страшно, а хочется думать, что и ее можно победить добром. Ездил с Булгак[овымъ] по Засеке, около Мясоѣд[ова]. Очень хорошо. Работы никакой — и не нужно. Только пустые письма и вечером читал пословицы, отмечая и замечательную книгу Бельгийского рабочего, 65 лѣт[няго], почти безграмотного, к[отор]ый имеет кружок вѣрую[щихъ] в него и проповедует оч[ень] глубокое и верное учение о божественности души — в Бога не веровать надо, a верить, что мы Бог. Все учение в этой вере и в любви — любви к врагам — одна эта любовь настоящая. Много лишнего, неясного, соединения с библейской легендой — Адам, Ева, змея — понимаемой иносказательно, но осн[ова] оч[ень] глубокая и верная. Ложусь спать.

Саша хочет еще пожить вне дома. Боюсь за нее. С[офья] А[ндреевна] лучше. Иногда находить на меня ложный стыд за свою слабость, а иногда, как нынче, радуюсь на эту слабость.

Нынче в первый раз увидал возможно[сть] добром — любовью покорить ее. Ах, кабы....