29 сентября 1910 года

Встал рано. Мороз и солнце. Все слаб. Гулял. Сейчас вернулся. Прибежала Саша. С[офья[А[ндреевна] не спала и тоже встала в 8 -м часу. Оч[ень] нервна. Надо быть осторожнее. Сейчас, гуляя раза два ловил себя на недовольстве то тем, что отказался от своей воли, то тем, что будут продавать на сотни тысяч новое издание, но оба раза поправлял себя тем, что только бы перед Богом быть чистым. И сейчас сознаешь радость жизни. Записать:

Да, еще молился хорошо: Г[оспо]ди, Владыко живота моего и Царю Небесный. Записать:

1) Если есть какой нибудь Бог, то только тот, к[отор]аго я знаю в себе, как самого себя, а также и во всем живом. Говорят: нет материи, вещества. Нет, она есть, но она только то, посредством чего Б[огъ] не есть ничто, не есть не живой, но живой Б[огъ], посредством чего Он живет во мне и во всем. Зачем, это я не знаю, но знаю что это есть.

Надо помнить, что моя душа не есть что то — как говорят — божественное, а есть сам Бог. Как только я Бог, сознаю себя, так нет ни зла, ни смерти, ничего, кроме радости.

2) Сейчас в дурном духе: все нехорошо, все мучает, все не так, как бы мне хотелось. И вот вспоминаю, что жизнь моя только в том, чтобы освобождаться от того, чтò скрывает мне меня, и тотчас же все перестанавливается. Все, что мучало представляется пустяками, не стоящими внимания, тоже, в чем жизнь и чтò дает её радости, сейчас передо мной. Только бери. И вместо досады спокойное обращение на себя и то, чтò мучало становится материалом переработки. А переработка эта всегда возможна и всегда дает лучшую радость жизни.

[3.] 1) Какой ужасный умственный яд современная литература, особенно для молодых людей из народа. Во 1 -ых, они набивают себе память неясной, самоуверенной, пустой болтовней тех писателей, к[оторы]е пишут для современности. Главная особенность и вред этой болтовни в том, что вся она состоит из намеков, цитат самых разнообразных, самых новых и самых древних писателей. Цитируют словечки из Платона, Гегеля, Дарвина, о которых пишущие не имеют ни малейшего понятия, и рядом словечки какого нибудь Горького, Андреева, Арцыбашева и других, о которых не стоит иметь какого нибудь понятия; во-вторых, вредна эта болтовня тем, что, наполняя головы, — не оставляет в них места, ни досуга для того, чтобы познакомиться с старыми, выдержавшими проверку, нетолько десяти, ста, тысячи лет писателями.

Приезжала Саша. С[офья] А[ндреевна] говорила, что она готова помириться с В[арей]. Потом со мной была трогательна тем, ч[то] благодарила меня за ласковость к ней. Страшно, а хочется думать, что и ее можно победить добром. Ездил с Булгак[овымъ] по Засеке, около Мясоѣд[ова]. Очень хорошо. Работы никакой — и не нужно. Только пустые письма и вечером читал пословицы, отмечая и замечательную книгу Бельгийского рабочего, 65 лѣт[няго], почти безграмотного, к[отор]ый имеет кружок вѣрую[щихъ] в него и проповедует оч[ень] глубокое и верное учение о божественности души — в Бога не веровать надо, a верить, что мы Бог. Все учение в этой вере и в любви — любви к врагам — одна эта любовь настоящая. Много лишнего, неясного, соединения с библейской легендой — Адам, Ева, змея — понимаемой иносказательно, но осн[ова] оч[ень] глубокая и верная. Ложусь спать.

Саша хочет еще пожить вне дома. Боюсь за нее. С[офья] А[ндреевна] лучше. Иногда находить на меня ложный стыд за свою слабость, а иногда, как нынче, радуюсь на эту слабость.

Нынче в первый раз увидал возможно[сть] добром — любовью покорить ее. Ах, кабы....