Письмо А. А. Фета Толстому, 16 мая 1863

16 мая <1863 г.>, Степановка.

"Абракадабра" ¹ дорогой Лев Николаевич! Вопрос: почему вы мне несказанно дороги? Ответ: потому что мне все дорого в жизни. Экая славная — с комарами, кукушками, грибами, цветами! Прелесть! — Нет, этого мало. Вы мне дороги за абракадабру. Другие пузятся и думают, что наука есть абракадабра, а вы понимаете, что она просто наблюдение над жизнью. Другие зато думают, что жизнь это так себе. Предписал или убил — и все, а не то — все переломал и сделал, как хочу; а вы понимаете, что тут-то и сидит моя милая абракадабра, чудище без головы и без хвоста. За какую нитку ни потяни, все голова, а она же и все ноги или хвост. Я присягаю, что не хожу вверх ногами, Линкольн тоже и бранит меня антиподом, т. е. человеком вверх ногами.

Утешьтесь, голубчик. Это очень просто, т. е. ясно, что абракадабра, но этого рассудителям никогда не понять. — Вчера я искал вам русского места и положительно решил для себя, к черту деликатности! (Мне хочется говорить, а вы слушайте или нет, ванте дело.) Пушкин, Тютчев, Толстой Л. Н. — и больше никого из русских туда не пускаю. Не по писательству, а по ясной и крепкой голове. Ясные головы чеканят мысли кувалдой, а не ковыряют и вылизывают их, как лизун. — Ври, но ври так, чтобы я видел, что ты умеешь думать. Читаю — взял у Борисова всю "Ясную Поляну". — Прелесть! Насчет прогресса вполне согласен. Скорей можно допустить генерализацию — обобщение всех других исключений. Поэты, астрологи, генералы более или менее все люди. В каждом, хотя частью, живет эта струя. А какой общеисторический прогресс — для двух человек 19 века? Ни римляне, ни греки о нем не помышляли. Упадок, разврат и бессилие и т. п. нельзя назвать прогрессом <...>

Я в 42 года жизни знаю только одну историю — историю ястреба и перепелки. Ястреб ест перепелку не из безнравственности, а потому что обедает — будет ли ястреб Брут или Цезарь — все равно. Людей же я знаю только двух: мужика и солдата. "Все мое", — сказало злато. "Все мое", — сказал булат. И они только потому первые люди, и настолько первые, насколько они не человеки. Как только полезут в человеки, то становятся последними. Но есть подробности, с кот<орыми> я не согласен. — Вы признаете честные привычки, не признавая честных убеждений. По-моему, это две совершенно разных вещи. Можно иметь честные и нечестные, опрятные и неопрятные привычки, независимо от убеждений, и наоборот. Можно понимать, что не следует рыгать в обществе, а между тем иметь такую привычку. Но можно, никогда не рыгая, — не находить этого дурным. — Ни с вами, ни с Руссо я не согласен, что все люди родятся добрыми. — Если это с божественной точки, с которой нет зла, с которой и поляк и нигилист добро, — не спорю, но просто по-человечески, — в отношении земного добра и зла помню Горация:

Родятся добрые от добрых храбрецов,

В коровах и конях отцовский пыл хранится,

И от воинственных и доблестных отцов

Нельзя же голубю пугливому родиться.

Это уже физиология, и спорить трудно. Я завожу рысистых, а пусть говорит кто хочет, что россиянка лучше.

Учу мальчиков — и еще знаем очень мало. Плохо читаем и едва начинаем разбирать цифры. Экая прелесть ваше "Кому у кого учиться". Да, кувыркайтесь на гимнастике вверх ногами, пашите, пойте и проч., но от поэта не уйдете. Когда вы говорите о чувстве меры, я думаю про себя: "А ведь у меня есть чувство меры. Почему же я знаю, что это идет в стихотворение, а это то — да не туда. А здесь — загвоздка и конец — и ни-ни?" — Пожалуйста, про цыган в пегом мерине ² — чебурахайте сплеча, а если верите мне хоть сколько-нибудь, прочтите мне готовое, и лишнее выбросим. Дорого — то сказать, что все способны видеть, и никто не видал. Найдите, почему цыган, как говорил покойный Николай Николаевич, думает только, как бы ободрать нашего брата, цыганка тоже, и почему она в то же время — вся пыл и вдохновение. Это художественно понять — гениальная штука.

В Новоселках мы ждали Вас до 12-го. Как досадно, что вы не подъехали. У нас третьего дня градом окна повыбило, — но дурным хлебам мало повредило. Я до сих пор плохо устроился и все более в бабьей шубенке хожу. Вот новое стихотворение. Как вам?

Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне... <см. т. 1>.

Может быть, уже писал вам сей стих? Решительно не помню. Будьте здоровы. Это главное. Милой хозяйке дома и добрейшей тетиньке мой усерд<ный> поклон.

Ваш А. Фет.

Сию минуту еду в Москву и, может быть, на возврат<ном> заеду к Вам.