Письмо А. А. Фета Толстому, 26 марта 1876

Московско-Курской ж. д. Полустанция Еропкино. 26 марта <1876 г>.

"Дух бодр — плоть же немощна".

Все это время, дорогой граф, проводил я под гнетом собственного бессилия. И теперь еще с небывалым напряжением держу перо. Теперь как будто побольше сил, хотя я даже на урок к Оле не всхожу по лестнице, а она ходит ко мне.

Сегодня серенький вешний день, и мои поехали сеять под борону с 5 молодыми матками. Матки пошли покойно. По саду ручьи. Брат Петр Афанасьевич чуть не ежедневно поет Вам с графиней хвалебные гимны в минуты, когда отрывается от убийственно-напорного изучения английского языка. Мы с Олей прошли историю до конвента и консульства. Но все это не утоляет духовной жажды. Утоляет ее сознание, что на Руси сидит в Ясной Поляне человек, способный написать "Каренину". "Ouandoque bonus dormitat Homerus" [Иногда дремлет и добрый Гомер (лат.).], говорит Гораций. Есть и в "Карениной" скучноватые главы. Мне скажут: "Они необходимы для связи целого". Я скажу: "Это не мое дело". Но зато все целое и подробности, это — червонное золото. В некоторых операх есть трио без музыки: все три голоса (в "Роберте") поют свое, а вместе выходит, что душа улетает на седьмое небо.

Такое трио поют у постели больной — Каренина, муж и Вронский. Какое содержание и какая форма! Я уверен, что Вы сами достигаете этой высоты только в минуты светлого вдохновения, а то сейчас является так называемая "трезвая правда Решетникова" ¹, с тупым раздуванием озлобленных ноздрей. Та грубая, зверская ненависть, которая с самых, по-видимому, вершин воспитания и науки нет-нет в каждом столетии заявит себя не только петролейщицами, но и разбиванием своих (Вандомская) и чужих (Милосская) памятников высокого. Не смей-де быть высоким, — я подл, будь и ты таким, а то убью.

Жена говорит, что теперь в моду взойдет объясняться в любви посредством инициалов ².

Гомер дает каждому, что тот может взять. Но что тот-то может взять? Наверное, то, чего не стоит и подымать.

А небойсь чуют они все, что этот роман есть строгий; неподкупный суд всему нашему строю жизни. От мужика и до говядины принца. Чуют, что над ними есть глаз, иначе вооруженный, чем их слепорожденные гляделки.

То, что им кажется несомненно честным, хорошим, желательным, изящным, завидным, оказывается тупым, грубым, бессмысленным и смешным. Последнего они в своем английском проборе ужасно не любят. А дело-то выходит бедовое. Вот Тургенев все пишет рассказы вроде "Часы", да вперед засылает соглядатаев осведомиться: хорошо ли публика почивала, да в духе ли? — И увы! все спрашивают друг друга: зачем это он все говорит. А тут и англичане говорят: "Это глубокая пахота, тут все корешки повыворотило". Заметьте: у Тургенева нет теперь рассказа без ссыльного отца . Это единственная соль, которой заправляется непосыпанная резка из старой, третьегодичной соломы. Но с Вами никогда не кончишь. На святой собираюсь с Марьей Петровной в Питер спросить Боткина: "Что делать?" А на обратном пути хотим заехать к Вам с 7-часовым поездом в Тулу, прислав за день телеграмму. Напишите, возможно ли это? Все, все мы Вам и графине усердно кланяемся и желаем здоровья.

Преданный Вам А. Шеншин.