Письмо Н. Н. Страхова Толстому, вторая половина апреля 1876

[Вторая половина Апреля 1876 г. Петербург].

У всякого свое горе; у Вас, поклоняемый и завидуемый Лев Николаевич,— между прочим — муки рождения [9-го апреля Толстой писал Страхову по поводу своего романа: "Мне противно то, что я написал, и теперь у меня лежат корректуры на апрельскую книжку и боюсь, что не буду в силах поправить их. Все в них скверно, и все надо переделать, все, что напечатано, и все перемарать и бросить, и отречься и сказать: виноват, вперед не буду"...]. Вы теряете Ваше обыкновенное хладнокровие, и кажется желаете от меня совета — прекратить печатанье Анны Карениной и оставить в самом жестоком недоумении тысячи читателей, которые все ждут и все спрашивают, чем же это кончится. Уж не потому ли Вы пришли в уныние, что сделали несколько ошибок в описании свадьбы?

Но ведь это вздор — эти ошибки,— что невеста должна приезжать после жениха, что после венчания должны прикладываться к образам, и еще что-то. Все таки описание венчанья со всем его воздухом и цветом является в нашей литературе в первый раз. Ну хорошо,— я буду Вам критиковать Ваш роман. Главный недостаток — холодность писания, так сказать холодный тон разсказа. Того, что собственно называется тоном, у Вас не полагается, но в целом во всем течении разсказа мне слышна холодность. Но ведь это только мне, человеку, который читая почти слышит Ваш голос. Затем — или вследствие того — описание сильных сцен несколько сухо. После них невольно просятся на язык несколько пояснительных или размышляющих слов, а Вы обрываете, не давая тех понижающихся и затихающих звуков, которыми обыкновенно оканчивается финал в музыке. Далее — места смешные не довольно веселы, но за то если разсмешат, то разсмешат ужасно.

Я за Вами слежу и вижу всю неохоту, всю борьбу, с которою Вы, великий мастер, делаете эту работу; и все таки выходит то, что должно выйти от великого мастера: все верно, все живо, все глубоко. Вронский для Вас всего труднее, Облонский всего легче, а фигура Вронского все-таки безъукоризненна. Прочитавши последнюю часть (Март), я принялся опять читать ее с начала. Самоубийство Вронского, его свидание с Карениной — как хорошо и сильно! Один Ваш иностранный принц (Февраль) наделал здесь фурору и эти две страницы годились бы на целую повесть.

Я писал к Вам, как я понимаю идею Вашего романа, и спрашивал, верно ли; но Вы мне ни разу ничего не сказали об этой идее (или я не понял?). Но я твердо держусь за свое.Здесь без конца разсуждают дамы и мужчины о любви — по поводу Вашей Карениной, и все и восхищающиеся, и враждующие говорят такой вздор (а Авсеенко и пишет), что Ваш роман поражает своею недоступною для массы правдою и глубиною. Чувства Левина после объяснения — это чудо из чудес. А описания любви как страсти я тоже не знаю ни у кого, кроме разве Мюссе, немножко Жорж Занда, и немножко Тургенева. Почти непонятно, каким образом Достоевский, столько волочившийся и дважды женатый, не может выразить ни единой черты страсти к женщине, хотя и описывает невероятные сплетения и увлечения таких страстей. Мюссе один из мужчин коснулся настоящих струн (Confessions d'un enfant de siècle). Но я давно читал, и нужно перечесть. Тургенев все разсказывает, как ему не удалось жениться, но есть большая тонкость в изображении первого интереса, возникающего между мужчиною и женщиною. В Жорж Занде похоть и холодность слышны в смеси. Но вы, как настоящий богатырь, схватились прямо с чудовищем, вы взяли предмет вполне, во всем размере. Как безподобны те минуты, когда Анна и Вронский на один волосе от сознания, от покаяния, но не могут переступить этого. волоса! Какой чудесный и яркий контраст нечистой страсти и чистых чувств!

Ну вот я сказал все, что умел, сказал прямо, ни в чем не таясь и ничего не преувеличивая. "Война и Мир" в моих глазах (я уверен и в Ваших) растет с каждым годом; я уверен, что то же случится я с Анной Карениной, и что долго-долго потом читатели будут вспоминать о времени, когда они так нетерпеливо ждали книжек Русского Вестника, как я не могу забыть времени появления "Войны и Мира".

Прошу Вас, напишите мне, как Вы находите мои суждения. Я все обдумываю Каренину, все боюсь ошибиться в смысле частностей, да и в понимании техники я всегда слаб. Оттого я Вам писал только общия места. А ведь Вы — я уверен — приходите в уныние оттого, что боретесь с техникой и устали.

Ну, будь что будет! Рад бы Вам помочь, да не знаю, чем? Скажу только, что Вы меня привели в волнение, как будто мне самому приходится писать конец романа. Что у Вас будто бы падает сила — этого-то я не боюсь; но что Вы оттянете конец романа — это, пожалуй от Вас станется.

Ваш всею душою Н. Страхов.

Искусство — все, Вы пишете [В письме от 3-го апреля 1876 г. (П. И. Бирюков, т. II, стр. 213).]; да так именно и думал Ап. Григорьев, и он один так думал. Можно сказать, что его книга написана против критики.