Письмо И. С. Тургенева Толстому, 25 ноября 1857

Рим. 28-го ноября/7-го декабря 1857.

Милый Толстой, четвертого дня принес мне Боткин Ваше письмо; говорю Вам спасибо и отвечаю. (Кстати, большого Вашего письма в Fécamp я не получал — я в Фекане вовсе не был; впрочем, я написал туда, чтобы мне его выслали, если оно не затерялось.) Причина приезда моего в Рим — вместо возвращения в Россию — очень проста, хотя, в сущности, причина эта имеет три корня, а может быть, и четыре. 1) Я побоялся возвратиться в Россию на зиму; 2) Мне не хотелось приехать с пустыми руками, а в Риме я надеялся поработать и не обманулся; 3) Мысль увидать Италию вместе с Боткиным мне поправилась; 4) весною, возвращаясь в Россию — я еще раз увижу близких мне людей. Кажется, все здесь мне было бы очень и очень хорошо, если б проклятая болезнь не принялась опять грызть меня; боюсь я, она отсюда меня выживет.— Разъезжая с Боткиным по окрестностям, по развалинам, под этим "благосклонным" небом¹, мы беспрестанно вспоминаем о Вас. Нам было бы хорошо от Вашего присутствия — а Вам, я думаю, Рим и понравился бы, и принес много пользы. Вы бы наверное здесь славно работали; даже я стряхнул здесь свою лень и написал повесть², которая на днях отправляется в Петербург. Я ее прочел Боткину: он дал мне дельные советы, которыми я воспользовался.

Как-то Вы поживаете в Москве? С Вашей сестрой жить очень легко — но Вы не умеете жить легко. Вы хотите во всем полноту и ясность — и хотите все это тотчас. Вы беспрестанно щупаете пульс своим отношениям с людьми и собственным ощущениям: все это мешает гладкому и легкому течению дня. Мне сдается, что Вам в Москве будет скучно, и Вы будете вдруг метаться из стороны в сторону; а Вам бы теперь надобно спокойно и вкусно работать. Я не хочу верить, чтобы нынешнее юридическое направление литературы Вас сбило с толку; я на днях прочел щедринского "Жениха"³ — и представить не могу, чтобы можно было придавать какое-либо значение таким грубым штукам; оно, может быть, полезно, но позволить этому хотя на волос возыметь влияния на собственную деятельность — непростительно; идите своей дорогой — и пишите, только, разумеется, не Люцернскую морально-политическую проповедь⁴. Боткин мне очень хвалил начало Вашего Кавказского романа⁵. Вы пишете, что очень довольны, что не послушались моего совета — не сделались только литератором. Не спорю, может быть, Вы и правы, только я, грешный человек, как ни ломаю себе голову, никак не могу придумать, что же Вы такое, если не литератор: офицер? помещик? философ? основатель нового религиозного учения? чиновник? делец? Пожалуйста, выведите меня из затруднения и скажите, какое из этих предположений справедливо.

Я шучу — а в самом деле мне бы ужасно хотелось, чтобы Вы поплыли наконец на полных парусах. С каким бы удовольствием сидел я бы теперь между Вашей сестрой и Вами и спорил бы с Вами до упаду, но весело и дружелюбно, между тем как брат Ваш Николай тут же бы присутствовал и вмешивал бы изредка в наши речи свое умное слово! Пожалуйста, поклонитесь ему от меня и известите, не пишет ли он чего-нибудь: в его записках были восхитительно поэтические страницы⁶. Видаете Вы Аксаковых и как Вы с ними? Я на днях напишу Сергею Тимофеевичу; мне хочется возобновить переписку с ним.

До меня уже не впервые доходят слухи, что дядя мой⁷ не так управляет моим именьем, как бы следовало. Что ж мне было делать? Сам я не умел с этим сладить — сделал все, что мог, то есть назначил себе небольшую сумму на годовой прожиток, 3600 рублей серебром. Зато я решился посвятить весь будущий год на окончательную разделку с крестьянами; хоть все им отдам, а перестану быть "барином". На это я совершенно твердо решился — и из деревни не выеду, пока всего не кончу.

Боткин здесь стал молодцом. Нога не болит, дух бодр и свеж. Из остальных русских один художник Иванов человек замечательный и умный; другие наши художники — дурачки, зараженные брюлловщиной⁸ — и бездарные, то есть не то, что бездарные, все они со средствами — да ничего из этих средств сделать не умеют. Живут с девками, бранят Рафаэля — и только. Русского художества еще нет.

Погода стоит удивительная. Розы цветут,— да меня это мало радует... Я убеждаюсь, что здешний климат мне не по шерсти. А жаль будет выехать.

Напишите мне в Рим, poste restante. Поклонитесь всем московским приятелям (это будет нетрудно — их у меня очень немного), пожмите руку Вашей сестры. Я не франкирую письма, чтобы оно верней дошло — и Вы не франкируйте.

Будьте здоровы и работайте.

Любящий Вас Ив. Тургенев.

P.S. Пришлите Ваш адресс.