Письмо И. С. Тургенева Толстому, 27 марта 1858

Вена. 8-го апреля нов. ст. 1858.

Любезный Толстой. Давно я не писал Вам — я у Вас в долгу,— но часто думал о Вас и вот теперь, приехавши в Вену, беру перо и хочу немножко поболтать с Вами. И полагаю, Вы знаете, что я скоро возвращаюсь в Россию, по всяком случае, не позже конца мая. Где-то мы увидимся с Вами? Досюда дошли слухи, будто Вы собираетесь за границу, но мне, при сильном желании видеть Вас летом — то есть не просто видеть, а видаться с Вами часто — не хочется верить этим слухам. Говорили же в Риме, что Им женитесь! Не знаю наверное, где Вы, посылаю Вам это письмо через Колбасина.

Что Вам сказать о себе? Мое здоровье все так же дурно — и я нахожусь в Вене для консультации с известным здешним доктором. Много мне повредила моя болезнь — лучшие дни были ею отравлены,— а все-таки я вынес великое впечатление из Италии, которую в этот раз больше узнал, чем прежде. Я доволен зимою, прожитою в Риме. Несколько хороших семян запало в душу,— взойдут ли они — это господь знает.

Я знаю, Вы недовольны моей последней повестью;¹ и не Вы одни, многие из моих хороших приятелей ее не хвалят;² я убежден, что все вы правы; а между тем я писал ее очень горячо, чуть не со слезами — стало быть, никто не может знать, что такое он делает. Если б мне сказали, что "Ася" вышла отличная вещь — я бы удивился — зная, в каком душевном расстройстве я находился, когда я писал ее, но я бы поверил; а теперь я верю и даже как будто вижу, что она неудачна и плоха. Как ни вертись, если нет большого, здравого таланта, всякий раз выходит лотерея.

Итак, наше "обязательное соглашение" рухнуло!:^| Этого следовало ожидать. Я очень доволен этим оборотом дела. Словно на волю отпустили, хотя на что она, эта воля? Некрасов, говорят, отказал Вам поместить "Погибшего";⁴ теперь, слышно, Вы его переделали, а другие Ваши работы подвигаются?

Известите меня, что делает Дружинин? Говорили, что он очень плох. Потом прошел слух, что ему стало лучше. Напишите слова два о нем, о Писемском; Анненкова я надеюсь сам скоро увидать; я получил от него письмо из Берлина — и зову его сюда.

Боткин показал мне Ваше письмо, где Вы с таким жаром говорите о намерении основать чисто художественный журнал в Москве. Политическая возня Вам противна; точно, дело грязное, пыльное, пошлое; да ведь и на улицах грязь и пыль — а без городов нельзя же. Кстати, о Боткине: я провел с ним целую зиму: он умнейший человек, весь отстоялся и просветлел, как отличное вино,— но его старческое, всестороннее обращение к наслаждению — подчас бывает неприятно. У него точно несколько ртов, кроме телесного: эстетический, философский и т. д.— и он всеми ими чавкает. Но он бесценный товарищ и советчик.

Эх, любезный Толстой, если б Вы знали, как мне тяжело и грустно! Берите пример с меня: не дайте проскользнуть жизни между пальцев — и сохрани Вас бог испытать следующего рода ощущение: жизнь прошла — и в то же самое время Вы чувствуете, что она не начиналась,— и впереди у Вас неопределенность молодости со всей бесплодной пустотой старости. Как Вам поступить, чтобы не попасть в такую беду — не знаю; да, может быть, Вам вовсе не суждено попасть в эту беду. Примите, по крайней мере, мое искреннее желание правильного счастья и правильной жизни. Это Вам желает человек, глубоко — и заслуженно — несчастный.

Известите меня, что делает Ваша сестра и брат Ваш Николай? Где они проведут лето? Дружески кланяюсь им обоим. Аксаковым я писал еще из Рима. До свиданья, будьте здоровы и веселы.

Ваш Ив. Тургенев.