Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 13 июня 1886

13 июня 1886. Мшатка.

Уже больше трех недель живу здесь, безценный Лев Николаевичь, и давно пора писать к вам. Попрошу у Вас позволения заехать на обратном пути в Ясную Поляну на несколько дней (числа около 7 Июля) и тогда разскажу Вам много подробностей. Но иногда разговоры удаются, а иногда письма, и мне столько хотелось бы передать Вам, что попробую что-нибудь написать теперь.

Все время здесь я был за работою. Я разбирал рукописи, письма, книги Николая Яковлевича [Данилевского (умершего 7-го ноября 1885 г.), в имении коего, в Крыму, Страхов тогда находился. В 18Ф0 г. он издал "Сборник политических и экономических статей Н. Я. Данилевского". (С.-Пб. 678 стр.).]. Нужно было определить, что можно напечатать из его неконченных трудов, а кроме того мне хотелось собрать сведения о его жизни и получить точное понятие о его радостях и горестях, об усилиях и препятствиях в трудах, и пр. Когда я приехал, все лежало на своем месте; Ольга Александровна [Жена Н. Я. Данилевского.] до меня не позволяла передвинуть ни одной книги, ни одного листочка бумаги — ей было больно, если кто-нибудь дотрогивался до вещей И. Я. Казалось он только уехал из дому и завтра должен вернуться. И на меня нашло то же чувство; по расположению ко мне, 0. А. уверяла, что ей казалось — сам Н. Я. совершенно доверил бы мне одному это дело; но мне было жутко, да и до сих пор жутко разбирать его бумаги и книги. Утром я работал в его кабинете, подле которого живу (в той комнате, где Вы спали), а вечером мы навещали могилу и без конца разговаривали о покойном. Опять — и эти разговоры были первые разговоры О. А. Шесть или семь месяцев она ни с кем не могла говорить об этом, и стала говорить со мной, веря, что я любил его не больше, но лучше всех других. Это мне было очень отрадно, что я пригодился к чему-нибудь на свете.

Узнал я много удивительного. Жизнь эта была очень трудная, очень полезная, очень счастливая и очень скромная. И смерть была прекрасная: думали, что он заснул. А последния слова его были: "испортят они нашу Гокчу!..." Гокча — озеро [На Кавказе.], в котором он изследовал рыболовство; он по долгому опыту боялся, что правила, которые он составил, будут нарушаться и лов станет уменьшаться. Но самое важное, что я узнал,— его настроение перед смертью. Вы были свидетелем припадка, который потом повторялся чаще и чаще, наконец в сентябре — почти каждый день. "Как будто грудь разрывается", говорил он, когда хотел дать понятие о припадках. Боль вероятно была большая, хотя он никогда не жаловался и только крупный пот иногда выступал у него на лице. Но в дни припадков часто случалось, что в спокойном состоянии глаза его принимали выражение, которое поражало всех. "Необыкновенная кротость", говорила О. А.; "ангельское, небесное выражение", говорила гувернантка,— и они обе не находили слов, чтобы выразить то, что было тогда на лице и особенно в глазах Н. Я. О. А. говорила ему об этом и даже спрашивала, что это значит. Она говорит также, что он верно много думал о смерти, потому что иногда, ночью, не разсказывал ей своих мыслей так откровенно, как всегда. Слушая эти воспоминания, я невольно сближал их с Вашим разсказом о смерти Ивана Ильича, о котором много думал еще в Петербурге. Тайны смерти — чудесные, высокия тайны!—

И еще нечто удивительное. В самый день и час смерти, О. А. видела Н. Я. Она не спала, была одета и не думала о нем в эту минуту. Вдруг ей явилась его голова на подушках, с болезненным выражением; она дважды провела рукой по его щеке, говоря: "милый мой, дорогой!" Но все исчезло, и она вскочила, не понимая и удивляясь тому, что было. Она даже не встревожилась и приписала все нервам, так как последняя телеграмма была очень успокоительная. На другой день весть о смерти была для нея совершенно неожиданною, и теперь, вспоминая свое видение, она твердо уверена, что он "приходил проститься".

Такия явления до того часты, что трудно в них сомневаться А мне кажется, что как они ни таинственны, в них нет ничего чудесного. Почему не предположить, что связь между близкими душами сохраняется и на большом пространстве?

В гореваньи О. А. много очень трогательного. Она одарена большою чувствительностью и чуткостью, всею душою ищет прямого пути, вечно собой недовольна и вечно думает и заботится о других.

Для печати у Н. Я. осталось мало. Я нашел одну готовую главу для 2-го тома Дарвинизма и несколько маленьких отрывков общего философского содержания. Эти отрывки должны были войти в последнюю главу, о которой Н. Я. много думал и говорил, но которой к несчастию не написал. Это было бы нечто в роде естественного богословия, но без сомнения очень остроумное, блестящее строгостью и определенностью мысли. Но мне дороже тот несравненно светлый образ, в котором мне является сам Н. Я. Я его очень люблю и вижу его, но едва ли мне удастся выразить то, что я вижу и люблю.

Простите меня, безценный Лев Николаевичь. От Фета я получил письмо и заеду к нему по дороге. Ос уже очень тяготится своею дряхлостью и жалуется. Дай Бог Вам всего хорошего. Графине мое усердное почтение, и всем обитателям Ясной Поляны очень кланяюсь. Сам я мало здоров и нашел здесь больше ветров и дождей, чем ожидал.

Ваш душевно Н. Страхов.

Написать поклон Льву Николаевичу? спросил я О. А.— "Какой поклон!" ответила она: "разве поклонение, а не поклон!" Здесь об Вас часто, часто вспоминают, и с тем чувством, которое Вы так неизменно возбуждаете.