Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 19 октября 1881

[19-го октября 1881 г. Петербург].

К Вам прежде всех, безценный Лев Николаевич, да перед Вами я и больше всего виноват. Наконец я одолел апатию, которая напала на меня в Москве и с которою приехал в Петербург. Но все-таки не съумею сказать Вам ничего хорошего — а очень бы хотелось; не могу без грусти подумать о том настроении, в котором видел Вас. Иго мое блого, и бремя мое легко; на Афоне [См. в примечании к предыдущему письму.] мне особенно понравились веселые монахи, ласковые, смеющиеся,— я думаю, что они ближе других к святости, да так об них говорили и другие. И Николай федорович [федоров, служивший в Московском Публичном и Румянцевском Музеях, замечательный философ, умерший 15-го декабря 1903 г. О нем см. статьи В. А. Кожевникова в "Русск. Арх." 1904, 1905 и 1906 г. и отд. изд. О знакомстве с ним Толстого в 1881 г. в Москве см. в книге П. И. Бирюкова, т. II, стр. 405–408. Толстой готов был считать федорова "святым" (ibid.).] похож на них. По Вы не можете, кажется, не страдать; Вы преувеличиваете Ваши требования, а я читал где-то, что нужно быть к своей душе также снисходительным, как и к другим людям. Но нет!— как я стану Вас уговаривать успокоиться, когда не могу подумать без умиления об этом огне, которым Вы горите? Я готов молить: пожалейте себя, пожалейте и нас! Да ведь знаю — Вы равнодушны к таким просьбам, и я, например, конечно не стою большого внимания с Вашей стороны.

Пока у меня одно желание, одна просьба — узнать, что у Вас делается, благополучно ли Вы съездили, благополучно ли разрешилась графиня [Вскоре у Толстых родился сын Алексей, умерший в младенчестве.].— Совестно мне было не ехать с Вами в Торжок, но кроме лени меня удерживало и то, чтобы Вам не мешать своею неповоротливостию и апатиею. Здесь я поплелся по старой колее: таскаюсь по похоронам, обедам, вечерам; слышал уже две поэмы, а завтра буду слушать драму [20-го октября Страхов писал Н. Я. Данилевскому: "Здесь я уже выслушал две новые поэмы и сейчас еду слушать драму" ("Русск. Вестн." 1901 г., No 2, стр. 455).]; но в свободные часы, дома, один, читаю духовные книги и кажется остается что-то доброе в душе. Прочитал и Пругавина "Алчущие и пр." и пока, признаться, нашел только обыкновенный нигилизм и в мыслях и в литературных приемах,— что мне очень противно. Но предмет любопытен и нужно подождать.

От души прошу Вас, простите меня, если чем согрешил или против Вас, или при Вас. Не разлюблю Вас никогда; я Вам это обещал, и было бы великое горе, если бы на меня когда-нибудь напало такое затмение.

Ваш душою Н. Страхов.

P. S. Читали Вы в Руси Рачинского об Пушкине и об Вас? Этот восторг меня очень удивил, но порадовал [В V-й главе своей статьи "Заметки о сельских школах ("Русь" 17-го октября 18S1 г., No 49, стр. 15–16) Сергей Александрович Рачинский (род. 1833, ум. 1902), говоря о преподавании в сельской школе русского языка, пишет, что "всякий хороший ученик дельной сельской школы на 15-м году с наслаждением прочтет "Капитанскую Дочку" и "Дубровского", "Бориса Годунова", "Русалку" и "Полтаву",— а затем, говоря о том, что типы Бельтова и Базарова, Обломова и Рудина, Левина я Раскольникова, вследствие того, что они не имеют ни общечеловеческого, ни всенародного значения и для будущих поколений станут столь же загадочными, как для нынешнего юношества становятся загадочными Онегин, Чацкий и Печорин, высказывает мнение, что "переживет нас только "Война и Мир" графа Л. Н. Толстого, и то не благодаря Петру Безухову и князю Андрею, а благодаря Кутузову и Наташе, благодаря грандиозной общечеловеческой подкладке. Впрочем,— прибавляет Рачинский,— граф Л. Н. Толстой еще должен написать (не для народа, а для себя) книгу, которая проникнет в самую глубь народа и останется,— и эту книгу он напишет. В массу проникают только произведения вечные"... Возвращаясь далее опять к Пушкину, Рачинский посвящает ему следующия восторженные строки: "Ничто не может сравниться с тем обаянием, которое производят творения Пушкина, начиная с его сказок и кончая Борисом Годуновым. Когда я еще не приступал к занятиям в школе, я думал, что знаю Пушкина и умею его ценить,— я ошибался. Узнал я его только теперь. Этот светлый, реальный мир, который меня окружает, мир бодрой веры и трезвого смирения, мир духовной жажды, здравого смысла,— этот мир, столь новый и как будто давно знакомый, это — его мир, с раннего детства пленявший и манивший нас. Он его певец, он его пророк... Пушкин! Наше образованное общество недостойно такого поэта. Да, мы воздвигли ему памятник. Мы рукоплескали вдохновенным речам, которыми немногие избранные почтили его память. Но где тот "памятник нерукотворный", который он воздвиг себе, который он нам вверил, умирая? Он повергнут в прах, кучами грязи засыпана к нему народная тропа. По безумной прихоти монополиста-издателя, наша школа, наш народ лишены величайшего сокровища, каким обладает Россия. Да один-ли он виноват? О чем думает общество? Ведь есть же сумма, за которую это злополучное право издания может быть выкуплено!.. Экземпляр сочинений Пушкина необходим во всякой грамотной семье, во всяком среднем учебном заведении. Но еще более необходим он во всякой сельской школе. Язык Пушкина, этот волшебный язык,— единственный мост, соединяющий народную речь с речью нашей литературы. Его творчество — это всемогущий талисман, сразу раздвигающий вокруг всякого грамотного тесные пределы времени и пространства, в которых до тех пор вращалась его мысль"... Переходя, наконец, к вопросу о первой книге для чтения (стр. 17), Рачинский указывает недостатки "Родного Слова" Ушинского и находит, что "несравненно выше, как материал для школьного чтения, стоят "Новая Азбука" графа Л. Н. Толстого и его "Книги для чтения". Если они не вытеснили до сих пор "Родное Слово", то отчасти потому, что большая "Азбука" того же автора, изобилующая драгоценными указаниями относительно приемов преподавания, не представляет такой строгой и легко применимой системы, как сочинения Ушинского. Другая и главная причина — безвкусие нашего педагогического мира и равнодушие, с которым отнеслась к детским книгам графа Л. Толстого наша литературная критика. Я неоднократно имел случай убедиться, что даже почитатели таланта их знаменитого автора — вовсе их не читали. Между тем, их следует знать всякому образованному человеку, в одной европейской литературе ничего подобного не существует. Мы, кажется, забываем, что гр. Л. Н. Толстой — величайший из ныне живущих писателей, не только в России, но и в целом мире. (Не думаю, чтобы кому-нибудь удалось назвать того, которому подобало бы отвести место выше его. Разве ослепленным поклонникам Виктора Гюго). Этот великий писатель посвятил несколько лет своей жизни сельской шкоде, много изучил в ней и многому в ней научился. Его детския книги (пригодные для детей всех сословий) — не плод художественной прихоти, а жизненное дело, совершенное с глубочайшим вниманием ко всем его практическим подробностям, с высокою простотою и смирением. Во многих своих очерках и мелких разсказах он доходит до чисто Пушкинской трезвости и силы. От них можно прямо перейти к прозе Пушкина"... Понятно, почему Страхов, поклонник Пушкина и Толстого, обратил внимание на эти отзывы С. А. Рачинского и указывал на них Толстому.]. Некто Ernst Roettger, здешний юноша, просит Вашего разрешения напечатать перевод по немецки Детства. Я сказал, что Вы не будете отвечать, но для очистки совести, передаю Вам просьбу ["Geschichte meiner Kindheit", в переводе Ernst Röttger'а, вышла в Лейпциге в 1882 г., 8°. Об этой книге см. "Голос" 1882 г., No 218.].