Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 20 марта 1894

20-го марта 1894 г.

Вчера я получил Ваше письмо [Оно не известно.], безценный Лев Николаевич, в то время, когда у меня сидел Гальперин и я уже готов был отдать ему Ваши письма. Я принялся отговариваться, полу-солгал, полу-обещал и не дал писем. Конечно, он не замышляет ничего дурного, но он навязчив, как еврей, и туп в своих понятиях, как француз. Большой пользы от него ожидать нельзя. Я постарался и постараюсь выгородить Вас. Он говорил, что получил от графини Александры Алексеевны [Т. е. графини Александры Андреевны Толстой; см. предыдущее письмо.] копии с Ваших писем. Будет с него! Пусть нанижет книжку ходячих фраз с ходячими приемами глубокомыслия и тонкости. Он довольно умен, но ничуть не подготовлен для понимания Вас и русской литературы. Для него это — чужая область.

А вечером вчера пришел ко мне Платон Кусков (помните его стихи?) [Поэт Платон Александрович Кусков (ум. 15-го августа 1909 г.), приятель Страхова.]. У него с месяц назад умерла жена и об этой смерти я все хотел написать Вам. Они жили почти так, как Позднышев со своей женой [Из "Крейцеровой Сонаты".], вечно ревновали и под конец дошли до большого охлаждения. А у них две дочери замужем, два сына студенты и еще трое детей. В последний раз, как я у них обедал, жена стала горько жаловаться. (У них все делалось открыто, и они оба болтливы, так что горе их не казалось сериозным). Жена жаловалась, что она всю жизнь жила в одиночестве, что муж не входил в её вопросы и мысли, и она сама должна была все решать и обдумывать. Меня поразила её искренняя, горячая речь, и муж не нашелся, что сказать. Через две-три недели после этого обеда она заболела, она,— считавшаяся самым здоровым членом семьи. Наконец она слегла, пролежала недели две и умерла. Болезнь — разстройство сердца, мучительная, но не очень, без бреда и забытья, и смерть — мгновенная, без агонии. И вот в эти (две недели (мае все подробно разсказывали) происходило самое лучшее, что только было в жизни этой семьи. За больною ухаживали неусыпно, самоотверженно муж и дети,— и она поняла, как ее любят. Она прежде не верила ни любви мужа, ни любви детей, а тут приходила в умиление от их забот и была необыкновенно счастлива тем, что её подозрения и вражда растаяли без следа. Эта болезнь и смерть пробудила во всех самые лучшия чувства.

Когда я шел на вынос, то думал: хорошо, что естественный эгоизм так силен в людях, а не то, после такой потери, мужу, влюбленному тридцать лет в свою жену, пришлось бы пропасть от горя. И, точно, все прошло благополучно. Кусков говорил мне, что упрекает себя за то, что мало страдает, что ему пjрой кажется стыдно жить, что он удивляется, когда находят на него минуты, в которые он забывает о смерти жены. Он прибавлял, что вообще не хорошо, что у людей так мало страданий, что ведь только в страданиях человек начинает по-человечески мыслить и чувствовать. Разсказам о жене у него нет конца. Вчера он говорил, что всегда сам обрезывал у нея ногти на ногах, необыкновенно, по его суждению, красивых. Но в последние два года вражда дошла до того, что это обрезывание ногтей прекратилось. Когда же больная почувствовала прежнее, и даже лучшее настроение любви, она просила мужа обрезать ей ногти,— и он вспоминал об этом с большой отрадой.

Простите мне бледность этого разсказа, но Кусков и его жена для меня живые лица, хорошо знакомые, и я готов радоваться, что эта смерть была таким благополучием.

Теперь я совершенно погружен в печатание Фета [Т. е., собрания "Лирических стихотворений А. А. Шеншина-Фета", вскоре вышедшего, в 2-х частях.]; оно, наконец, кончается, и скоро я буду свободен. Все больше и больше влюбляюсь в эти стихи и все лучше их понимаю. Болезнь Марьи Петровны очень меня огорчает; дай Бог, чтобы сбылось предвещание Говорухи [Ю. Н. Говоруха-Отрок, критик "Московских Ведомостей".], который пишет, что уверен в выздоровлении, несмотря на толки докторов [ Марья Петровна Шеншина, рожд. Боткина, в это время уже скончалась, о чем Страхов получил известие 21-го марта (В. В. Розанов. Литературные изгнанники, т. I, С.-Пб. 1913, стр. 377).]. А что Вы скажете о Говорухе? Он пишет, что пленен Вами, что с Вами разговаривал. В нем есть черта, которая его портит,— очень тонкая ходульность, а несомненно — человек с умом и характером.

Ваши несколько страниц о свободе воли [Статья Толстого "К вопросу о свободе воли. (Из неизданного сочинения)" напечатана была в "Вопросах Философии и Психологий", кн. 1 (21), Январь 1894 г., стр. 1–7. По мнению Страхова в письме к Н. Я. Грогу, статья Толстого "очень отрывочна, но очень интересна и глубоко затрогивает вопрос" ("Н. Я. Грот", С.-Пб. 1911, стр. 254).] содержат такую верную и отчетливо формулированную мысль, что я восхищался Вашею проницательностью. Что значит — не только, мыслить, но и руководиться чувством, душою! Мне приходило на мысль написать толкование на эти страницы. Относительно своей статьи об истории философии я, успокоился: все ее хвалят [Статья Страхова "О задачах истории философии" (помечена 16-м ноября 1893 г.), написанная по поводу двух книг его одноименника, Николая Николаевича Страхова (преподавателя Харьковской Духовной Семинарии): "Очерк истории философии с древнейших времен до настоящего времени" (Харьк. 3893) и "Учение о Боге по началам разума (в общедоступном [изложении), М. 1893; она была напечатана в журнале "Вопросы Философии и Психологии" 1894 г., No. 1 (21), Январь, стр. 1–34, и перепечатана потом в сборнике Страхова "Философские очерки", С.-Пб. 1895, стр. 432–480. "Несколько замечаний" о философии самого Н. Н. Страхова — статья Э. Л. Радлова — была помещена в 1896 г. в "Журнале Министерства Народного Просвещения" (ч. 305. июнь, отд. II, стр. 339-361).]. Очень горжусь, что сделан почетным членом Общества вместе с Вами [В заседании Московского Психологического Общества 24-го января 1894 г. Толстой был выбран (25 избирательными и 5 неизбирательными шарами) Почетным его членом, как и Страхов (21 избир. и 9 неизбир.; "Вопр. Фил. и Псих." кн. 23, стр. 457). Благодарственное письма Страхова к Н. Я. Гроту (от 31-го января 1894 г.) за честь, которую Грот ему "оказал и устроил" избранием этим, см. в книге: Н. Я. Грот, С.-Пб. 1911, стр. 255–256.]. И, если уж пошло дело о честолюбии, то честь не малая! В последнее время чувствую себя здоровым и зароились у меня планы — написать то и другое [В 1894 г., в издании Л. ф. Пантелеева, Страхов выпустил 2-е издание перевода книги Ипполита Тэна "Об уме и познании" и издал 2-е издание своей книги "Об основных понятиях психологии и физиологии"; кроме того, в мартовской книге "Журнала Министерства Народного Просвещения" Страхов напечатал (ч. 292, отд. II. стр. 184–185) рецензию на сочинение К. Д. Ушинского "Человек, как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии", вышедшее тогда 8-м изданием, сокращенным под редакциею К. К. Сент-Илера и Л. Н. Модзалевского, а в октябрьской книжке "Русского Вестника" — статью (возражение В. С. Соловьеву): "Исторические взгляды Г. Рюккерта и Н. Я. Данилевского" (стр. 154–183j.]. Конечно, все о важнейших предметах. Вы пишете, что философия не очень же необходима, если тридцать лет ее отвергали. Но я так поставил, что говорю о фактах, об истории. А действительно, у меня недостает важного пункта: какое значение имела и имеет философия в жизни людей? Мне следовало бы по крайней мере кончить статью этим вопросом.

Об Микулич [См. выше.] напишу Вам в следующий раз. С каким наслаждением читаю это настоящее писание, не выдуманное, не фальшивые бумажки, как выражается мой приятель Стахеев (купеческого рода).

Простите меня, и дай Вам Бог здоровья и всякого благополучия! Усердные поклоны Софье Андреевне, Марье Львовне, а если приехали Парижские странники,— то Татьяне Львовне и Льву Львовичу [Дети Толстого.]. Его совершеннолетие — опять ведь хорошо!

Ваш неизменно любящий и преданный Н. Страхов.

1894. 20 марта Спб.

На этом письме прекращается серия писем Страхова, переданных Обществу Толстовского Музея графинею С. А. Толстою. Но были и позднейшия его письма; одно из них, относящееся к сентябрю-октябрю 1894 г. и не оконченное, напечатано И. П. Матченком в "Русском Вестнике" 1901 г. (кн. 6, стр. 458–460), а об одном письме конца 1895 г. упоминает сам Толстой в письме к жене своей из Москвы от 28-го декабря 1895 г., говоря, что от Страхова он получил письмо, в котором тот "жалуется на мертвенность Петербурга и на рабскую подлость людей. На него даже не похоже". Вскоре после этого, 24-го января 1896 года, Страхов скончался, после операции рака. Посещавший в то время Толстого в Москве проф. В. ф. Лазурский в своей интересной статье: "Л. Н. Толстой и Н. Н. Страхов. (Из личных воспоминаний)", свидетельствует, что Толстой "отзывался о Страхове с большою любовью и уважением, особенно указывал на его всестороннюю образованность и очень хотел знать, как умирал его старый друг. Со слов близких родных ему сообщили, что Страхов не знал о приближении смерти, так как ему не говорили о том, что рак уже распространился на легкия. Последними словами Страхова были: "Ну, я отдохнул, теперь поработаю". Он умер без всякой агонии" ("Русская быль", серия III,— I. Л. Н. Толстой. Биография, характеристики, воспоминания. (Жизнь. Личность. Творчество). Сборник статей: П. И. Бирюкова, В. В. Каллаша, проф. В. ф. Лазурского, П. А. Сергеева и Н. И. Тимковского, М. 1910, стр. 156). Б. Модзалевский.