Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 21 июля 1879

[21-го июля 1879 г. Кременчуг.]

Ужасно много нужно бы написать Вам, безценный Лев Николаевич, и в мыслях я уже давно пишу к Вам и иного наливал. Постараюсь повторить хоть кое-что.

Новый Ваш фазис [В эту эпоху Толстой переживал душевный кризис, написал свою "Исповедь", изучал историю церкви и Евангелие. См. об этом кризисе в книге П. И. Бирюкова, т. II, стр. 285–357, а также в письмах Толстого к графине А. А. Толстой ("Толстовский Музей т. I).] только на первую минуту удивил меня, но потом я удивился только необыкновенной живучести Вашего внутреннего труда и верности Вашего пути. Что бы ни вышло,— все будет хорошо, не только хорошо, а чудесно, несравненно — глубоко и сильно. Дай Вам Бог всего, что для этого потребно.

Два дни у Фета были очень приятны, приятнее, чем я ожидал. Мы считывали немножко его перевод [Шопенгауэра, "Мир как воля и представление"; издан был в 1881 г., 2-е издание — в 1888 г.], и я убедился, что это будет превосходная вещь, мастерская передача подлинника. Очень меня это обрадовало,— я так боялся, что Фет станет своевольничать, а он из всех сил добивается верности и точности. Зимой вероятно напечатаем, и одной русской хорошей книгой будет больше.

В Кременчуг я приехал 24-го Июня и сначала был очень доволен, потом очень огорчен, но теперь дело поправилось. Тут разсказывать становится трудно, понемножку я должен был войти в чужую для меня жизнь, и сначала испугался, открывши злого червя, который, как мне показалось, постоянно ее точит и отравляет. Но скоро я увидел, что добро и здоровье еще очень успешно борются со злом. Первый вид моих молодых [Племянница H. Н. Страхова, г-жа Матченко.] доставил мне глубокое наслаждение, какого я и не ожидал; молодость, здоровье, счастье были несомненно перед моими глазами. Особенно племянницу я нашел и красивою, и оживленною, и больше мною любимою, и меня любящею, чем я думал.

В период моего огорчения я съездил отсюда в Киев и пробыл там пять дней. Больше всего мне хотелось проехаться по Днепру (и туда, и назад я ехал на пароходе) и наполовину это удалось превосходно; когда ехал туда, дни стояли удивительные.

В Киеве ничего не было важного, кроме разве безподобного "Верую", которое я слышал в Софийском соборе. Об остальном лучше когда-нибудь разсказать, чем писать.

С удовольствием чувствую, что теперь я уже отдохнул. Петербургския мысли и настроения наконец выветрились. Я вошел в жизнь моих милых хозяев, и полюбил их больше прежнего. Но мне все еще нездоровится, и беда кажется в том, что моя огромная комната (с огромным балконом, уставленным олеандрами) — сыра.

Вот Вам все мои беды и радости. Часто я думал об Ясной Поляне и о том, как-то идет Ваша работа. Числа 27, 28 я буду уже у Фета, и оcтанусь у него не знаю сколько — займусь хорошенько его переводом. Будьте милы, безценный Лев Николаевич, напишите мне туда несколько строк, и когда удобнее к Вам приехать. От всего сердца желаю Вам здоровья и бодрого духа, и всем Вашим, и заранее радуюсь, что опять увижу Вас.

Ваш душевно Н. Страхов.

1879 г. 21 июля. Кременчуг.

PS. Видите, как я обленился, не соберусь с мыслями и все пропустил, что хотел написать Вам. А Фет, занятый работами по хозяйству, написал мне сюда два письма, 12 страниц кругом, и тут есть одно глубокое разсуждение, которое я покажу Вам [Письмо это в печати не появлялось.].