Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 27 января 1887

27-го января 1887 г. Петербург.

Не будет мне покоя, безценный Лев Николаевич, пока не напишу Вам об Вашей драме Власть тьмы. Я так много слышал об ней разговоров, так нетерпеливо ждал её, так жадно слушал и так много об ней думал, что мне мешала писать к Вам только моя проклятая медлительность и уменье так устроиться, что времени никогда не хватает. Первый акт привел меня в совершенное восхищение; давно не испытывал я такого свежего и чистого художественного впечатления. Конечно Ваше мастерство тотчас затмило Островского, Писемского и пр. И во всей драме, или лучше, по всей драме видна та же сила,-правда сцен и характеров и речей, далеко превосходящая силу других писателей, всегда с трудом сочиняющих свои сцены и разговоры. Но в следующих актах интерес не развивается и не возростает. Меня очень заняли (какая досада, что нет у меня драмы, чтобы перечитать!) только сцена свидания Никиты с Мариною, а потом с пьяною женою. Как это ярко и полно смысла! В остальных сценах лица только верны себе, действуют так, как выступили. Два важных момента 1) когда жена признается Никите в преступлении и 2) когда он решается на публичное покаяние,— эти две важные минуты происходят за сценою, так что зрителю непонятна и ненависть Никиты к жене и смысл его появления на свадьбе — в первую минуту неизвестно, что он сделает, с чем пришел. Вообще, Никита нисколько не интересен; он действует все время как угорелый, не по своему почину; его преступления не оправдываются его страстностью, или чем другим, и его покаяние не имеет силы. Как зло увлекает — неясно, нет изображения этого увлечения; и как в человеке просыпается и побеждает совесть — не видно или мало видно. Наконец, последняя сцена мне кажется слабою, не довольно живою и со стороны кающагося Никиты и со стороны присутствующих.

Вот, я сказал главное. Вы сами, конечно, лучше знаете, и я предлагаю Вам свою критику с большим недоверием к себе. Очень мне было странно слышать, что драму не пускают на сцену, и никак я не мог добиться толкового ответа,— почему. Не каждый ли день ставятся на театре всякия преступления? Но прослушавши и подумавши, я, кажется, нашел настоящую причину. Этот ряд сцен пугает не потому, что сцены ужасны, а потому что они низменны, отвратительны, и в такой степени, которая превосходит их ужас. Вы гениальный мастер — в этом не может быть сомнения. Если Вы захотите произвести какое впечатление, то производите его неотразимо. Значит Вы хотели этого впечатления, и ни один человек не смел и заикнуться, что Ваше изображение в чем бы то ни было неверно. Но оно не восполнено, не вознаграждено изображением того, что в душе человека живет и непобедимо среди этой грязи. Ваш Аким — прелесть. С величайшею жадностию следил я за ним и за тем, что делается под его влиянием с Никитою. Тут — тайна, тут — самая глубокая занимательность, захватывающая всех, и грубейших мужиков и вполне образованных людей. Но эта сторона у Вас слабее обработана. По замыслу, какая прелесть сцена Никиты с Мариною — когда подучу драму, я прежде всего перечту эту сцену. Теперь же мне кажется, что Марина бледна, не довольно характерна, общая форма хорошей женщины.

Уж я расходился.— В драме, очевидно, нет цельности, нет одного узла, постепенно развязывающагося. Если Вы возьмете Грех да беда на кого не живет Островского — эту драму я считаю безукоризненною по постройке. Все в ней катится, увлекая зрителя, и неизбежно приходит к последнему удару [концу]. Такая постройка безмерно усиливает значение каждой сцены, каждой подробности. Много я волновался, разговаривая с разными Вашими недоброжелателями и сам раздумывая о драме. Шум и остановки, которые Вам делают решительно не понимаю из за чего — приведут к одному — сделают Вам громадный успех.

Часто мне приходит горячее желание писать об Вас, и конечно больше всего потому, что можно будет хвалить Вас и указывать все, чему можно и следует у Вас сочувствовать. О, какая тема!

Посылаю Вам свою речь о России и Европе [Т. е., о книге Н. Я. Данилевского с этим заглавием.] с большою просьбою о снисхождении. В 1-м No Русского Вестника будет моя статья о Дарвинизме. А теперь печатаю свою последнюю научную книгу: О вечных истинах (мой спор о спиритизме) и пришлю Вам в начале поста.

Чувствую однако, что становлюсь тяжел для добрых знакомых; шутка ли все это прочитать! И потому Вы меня можете очень тронуть, если прочтете; а прочтете, тогда уж конечно и скажете что-нибудь.

Простите меня, и дай Вам Бог всяких сил и всякого успеха! Графине мое усердное почтение. Какая жалость! Так мне не здоровится, что завтра не буду у Кузминских и не буду с ними говорить об Вас!

Ваш Н. Страхов.

1887. 27 янв. Спб.