Письмо Н. Н. Страхова Толстому, февраль 1887

[Февраль 1887 г. Петербург].

Очень виноват я перед Вами, безценный Лев Николаевич; из усердия я поторопился, вопреки своему правилу, и с большою развязностию написал Вам свое суждение о Вашей драме. Теперь я очень сержусь и на себя, и на Стаховича [Александр Александрович Стахович, близкий к Толстому, Островскому, Писемскому и другим писателям 1850–1860-х годов, известный актер-любитель, спортсмен и коннозаводчик, автор любопытной книги "Клочки воспоминаний". Благодаря Стаховичу, ознакомившему; Имп. Александра III с "Властью тьмы", она была разрешена к постановке на сцене. В "Толстовском Ежегоднике" 1912 г., (стр. 27–47) напечатаны интересные воспоминания А. А. Стаховича, касающияся "Власти тьмы"; там же помещены статьи о ней графини С. А. Толстой и H. В. Давыдова. А. А. Стахович умер в Петербурге 28-го февраля 1913 г. на 83 году жизни.], обманувшего меня чтением, и на всех, кто читал, слышал и не умел ничего понять прямо. Дней пять, как я получил наконец Башу драму и с тех пор не могу от нея оторваться, не могу её напитаться. Боже мой, как хорошо! Как это живо, правдиво, точно, как просто и как глубоко захватывает дело! То, что я говорил о первом акте, я скажу теперь обо всей драме — она отодвигает на задний план всех Островских, Писемских, Потехиных. Я восхищаюсь естественностию, краткостию, характерностию каждого разговора; выбор минуты, чередование сцен, полнота всей жизненной обстановки — что за прелесть, что за совершенство!

Как глупы мне кажутся теперь речи о Шекспире, о действия, о цельности и т. п.!

Да, тут нет действия. Преступления зреют постепенно и совершаются не в порыве, не в борьбе мыслей, а под прямым влиянием обстоятельств на людей с тупою совестью. Но ведь это и хорошо, это и есть правда, это и есть задача!

И какия преступления? Соблазн девушки, отравление постылого мужа, детоубийство — самые обыкновенные, самые ходячия преступления — и Вы показали нам, как они делаются, Вы первый осветили их настоящим светом. Они делаются простодушно, людьми скверными, но не злодеями во вкусе Шекспира или Вальтер-Скотта.

Эта скверность принадлежит — бабам, с их похотливостью и безсовестною поблажкою всякому греху. Ваши бабы, завидующия, ссорящияся, лукавящия и никогда не кающияся — что это за живая и поразительная картина!

Мужики добродушны, сильны, совестливы. В Вашего Акима я просто влюблен, я вижу его, как живого, слышу его отрывистую речь, его крики — и всплакнул я не раз от этого золотаря.

В том и беда наша, что с нашими понятиями о трагическом и о красоте, мы разучились смотреть на вещи просто и ищем везде или безобразия, или эффектных речей и действий. Воображаю, как будут исполнять Вашу драму! Как будут подчеркивать всякую грубость, как из Матрены сделают леди Макбет и придадут демонскую ядовитость её речам и т. д. Наделают Вам таких эффектов и страстей, что Вы не узнаете Вашего тульского народа.

Видятся мне в драме два-три пятна — но теперь я буду умнее, не буду говорить об них, пока не всмотрюсь, не вдумаюсь хорошенько. Так как я, по своим чувствам, нахожу, что драма мне очень понятна, что мне уже доступно самое важное её содержание, то меня теперь занимает другое. Я обращаюсь к самому себе и говорю себе:

Ну вот тебе то, чего ты так желал; вот художественное создание высокой, несравненной силы. Ты впиваешься в него и не можешь досыта начитаться Что же оно тебе дает? Что тебя занимает? Какая душевная польза от этого созерцания жизни, раскрытой до самого дна?

Дайте подумать, безценный Лев Николаевич.

А между тем, прежде всего, простите, что так навязываюсь вам со своими письмами. Нынешнее письмо, как Вы видите, было совершенно необходимо, кроме моего всегдашнего желания уверять Вас в неизменной моей преданности, в том, что поклоняюсь Вам глубоко.

Ваш Н. Страхов.

P. S. Графине мое усердное почтение. В драме, как она напечатана, есть недосмотры, иные грубые. Выправлю хорошенько и на всякий случай пришлю один экземпляр Графине, а другой Черткову [Т. е., в издательство "Посредника".].