Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 28 июля 1885

28-го июля 1885 г. Петербург.

Все время я занят Вами и мысленно пишу к вам, безценный Лев Николаевич. Разскажу по порядку. В Москве я виделся с Аксаковым и выслушал от него восторженный отзыв об Ваших разсказах: Где любовь и Упустишь [См. предыдущее письмо.]. На него повеяло таким духом, что он уже отказывается судить об Вас, говоря, что у Вас свои счеты с Богом, которые нам следует уважать. Такое же впечатление сделали эти разсказы и на Вл. Соловьева. Он третьего дни приехал сюда и я первым делом дал ему эти две книжки. Вообще я всем и каждому их раздаю; продажа их оказалась у самых дверей Библиотеки, где открылась новая лавочка и где я беру их по 2 коп. Сам я не раз их перечитывал и не раз вспоминал о Двух стариках и о Свече [Разсказ "Два старика* издан был в 1885, а "Свечка, или как добрый мужик пересилил злого приказчика" появился в "Книжках Недели" за 1886 г., I, и уже потом в отдельном издании.].

Вот чудесное дело! Наконец Вы нашли ту форму, в которой всего яснее и неотразимее выражаются Ваши мысли. Однакоже я далеко не так доволен этими разсказами, как другие. Мне все мерещится первая половина Чем люди живы, и когда я сравниваю с этим Вашу новую работу, мне ясно, что она сделана с меньшим старанием, а по местам и вовсе небрежно. Если главная сила должна содержаться в изображения души человеческой, то тут у Вас можно указать пропуски и большия пятна. Одно из двух: или разсказ должен быть совершенно анекдотический, как напр. об Марфе и Марии у Луки, или он должен иметь индивидуальный характер. Сказать, что один мужик поджег у другого дом, а тот простил ему и так его этим удивил, что они стали друзьями — такой разсказ не будет иметь никакой силы. Но если я разсказываю про Ивана, как про знакомого, и описываю все, что в нем делалось,— то могу очень увлечь. В Вашем разсказе есть много безподобного; но пробелы большие; напр. конец вовсе скомкан. Как они встречались, как затихала в том и другом злоба — это любопытно и трогательно, а этого нет. Простите меня, Лев Николаевич, что я говорю Вам о том, что Вы сами лучше меня знаете. Но так как Вы заняты этими разсказами, то мне ужасно хотелось бы, чтобы из них вышло несравненное чудо — и Вы можете сделать, и незачем Вам работать на два на три года, когда можете работать на сто и двести лет. Раздумавшись об этом, я пришел к большому вольнодумству. Помните Вы в В чем моя вера главу о разводе? Много старания и места Вы употребили, чтобы доказать, что Христос не допускал развода. Какой же результат? Если бы Писание была чужая Воля, которой мы должны покоряться, то дело было бы важное; но если Вам хочется доказать, что целомудрие, которое Вам дорого само по себе, как целомудрие,— что оно не только Вам дорого, а было дорого и Христу, то прежде всего и важнее всего показать всю цену целомудрия, а уже потом, для подтверждения ссылаться на Христа. (Вспомните Платоновского Эвтифрона). Эту более важную задачу Вы и исполнили, именно в Анне Карениной, которая по этому приносит больше пользы, чем та глаза книги В чем моя вера.

Буду уже вполне откровенен. В разсказе Свеча я нахожу слабым место, где добрый мужик объясняет, почему не следует убивать приказчика. Для избежания угрызений совести — я так понял. Но нужно бы другое, нужно указать самое основание этих угрызений, что-нибудь положительное — Вы это лучше моего знаете.

Еще одно привело меня в мыслям об Вас. Я задумал издавать свои критическия статьи. И так как оказалось, что я всего больше писал о Тургеневе и об Вас, то я решил сперва выпустить книжку под заглавием: Критическия статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом [Книга вышла в том же 1885 году; 2-м изданием — в 1887, а 3-м — в 1895 г.]. Перебирая эти статьи, я почувствовал было сперва отвращение к своим писаниям и стал колебаться: стоит ли этот вздор издавать? Но когда дело дошло до статей об Вас, я почувствовал, что в них есть жизнь, что их нужно печатать, и во мне сильней и сильней заиграла моя любовь к вам, глубокое сочувствие к образу Ваших чувств. Нужно служить по мере сил тому делу, которое Вы начали и ведете; это будет мне отрадою и опорою. В предисловии я постараюсь высказать дело как можно яснее. Против Тургенева я почти все время (кроме первой статьи) враждовал — и то хорошо; не нужно, чтобы эта слава ослепляла; а то из-за восторгов уже ничего разобрать нельзя [То же писал Страхов и Н. Я. Данилевскому 29-го июля 1885 г. (см. "Русск. Вестн." 1901 г. No 3, стр., 141).].

Кроме этого печатания, занимаюсь теперь еще писанием; пишу об Ренане и Тэне [Эти статьи вошли в сборник статей Страхова "Борьба с Западом в нашей литературе". О Тэне и Ренане Страхов писал и позже, в "Русском Вестнике" 1892 и 1893 г.]; очень уж набралось много против них. На здоровье теперь мне грех жаловаться и тот период скуки, которым начинается всякое одиночество, уже прошел.

Простите меня, безценный Лев Николаевич. Графине мое усердное почтение и скажите, что я буду считать себя обиженным, если не продержу корректуры по крайней мере двух томов Вашего Собрания Сочинений. Каковы-то были Ваши разговоры с Градовским [См. выше.]? Непременно повидаюсь с ним, когда он вернется. Кланяюсь низко всей Ясной Поляне.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1885. 28 Июля. Спб.

Статья о Кингслее [Урусовой (см. выше).] и Эмерсоне оказалась несколько безграмотною и мало занимательною. Я ее сдал Мещерскому [Князю Владимиру Петровичу, издателю "Гражданина".]; наверное будет напечатана.