Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 29 октября 1893

29-го октября 1893 г. Петербург.

Прежде всего очень извиняюсь перед Вами, безценный Лев Николаевич, что так поздно послал Вам Гёксли [См. предыдущее письмо.]. Я хотел сделать поскорее, а от этого и вышло дольше. Теперь же пишу Вам по поводу замечательных Отзывов об Вас Куно Фишера в его новой книге Arthur Schopenhauer. Посудите сами, что он пишет:

Стр. 110. Es ist eine sehr bemerkenswerthe Thatsache, dass zwei anerkannte und unwiderrufliche Grössen aus dem letzten Drittel unseres Jahrhunderts die Sache Schopenhauers zu der ihrigen gemacht und unter dem Bann seiner Werke gestände haben: der berühmteste Musiker des Zeitalters (дело идет об Рихарде Вагнере) und der berühmteste Schriftsteller Russlands, der durch seine religiöse Gesinnuug-und Handlungweise noch interessanter und merkwürdiger ist, als durch seine Dichtungen. Graf Leo Tolstoi, nach der Vollendung seiner militärischen und in Anfängen seiner iitterarischen Laufbahn, schrieb an seinen freund Fet-Schenschin, den nachmaligen Uebersetzer des Philosophen: "Ein unwandelbares Entzücken an Schopenhauer und eine Reihe geistiger Genüsse durch ihn haben mich erfasst, wie ich sie nie bisher, empfunden. Ich weiss nicht, ob ich die Meinung je ändern werde, aber gegenwärtig finde ich, dass Schopenhauer der genialste der Menschen ist. Es ist eine ganze Welt in einem unglaublich kleinen und schönen Spiegelgebilde". Noch im Jahre 1890 sei Schopenhauers Bildniss .das einzige Porträt in seinem Studirzimmer gewesen [Vgl. Grisebach VI, Seite 212, Anmrk. (Это ссылка на новое образцовое издание сочинений Шопенгауэра).].

Но еще важнее следующее место:

Стр. 123. (Показавши, что Шопенгауэр ничуть не исполнял тех учений, которые сам проповедывал, Куно Фишер говорит): "Moral predigen ist leicht, Moral begründen ist schwer". Weit schwerer als beides, ist sie verkörpern! Daher sind die ächten Werke der Religion, insbesondere Religionsstiftungen so selten, dass selbst die Werke des Genies dagegen häufig sind. Ohne seine Heilslehre in dem eigenen Leben und Leibe zu personificiren und dadurch in der anschaulichsten Form zu offenbaren, ist alle Moral und Religion, die man lehrt, mag man sie nun predigen oder begründen, doch am Ende nur "Wortkram". Dies ist es, was heutzutage einen Mann, wie Leo Tolstoi, vermocht hat, aus der pessimistischen Heilslehre sich zum wirklichen Heiland zu flüchten und zu thun, was die Bergpredigt fordert.

Тут меня восхищает и Ваша слава (К. Фишер — классический и очень обдуманный писатель), и то верное направление, которое она получила. Вы поставлены образцом, и Вы действительно образец правильного отношения к нравственности и религии. Что всего удивительнее — Куно Фишер, чтобы объяснить противоречие жизни и учения Шопенгауэра, подробно излагает мысль, что это был человек с художественною натурой, имевший в себе много актерского. Странно, что К. Ф. не вспомнил, что Вы даже великий мастер в художестве, и что, следовательно, его объяснение никуда не годится. У немцев сплошь и рядом встречается, что по мыслям человек очень возвышен, а по [натуре] жизни — жалкий филистер. Только это не общее правило, а особенность немецкой натуры. У русских это не так, что Вы и доказываете собою.

Ну, извините меня. Я знаю, что Вы не очень любите такия известия. Я вспоминаю, как я раз привез Вам целую пачку вырезок из газет, где упоминалось и прославлялось Ваше имя, а Вы, не читавши, бросили всю пачку в огонь. Между тем, Шопенгауэр до последнего дня жизни с жадностью читал все, что о нем писалось, и все плакался, что приятели не все ему присылают, где упоминается его имя. Куно Фишер по этому случаю говорит: Die. Ruhmbegierde, soll Plato gesagt haben, ist das letzte Kleid, das man ablegt. Dieses Kleid hat Schopenhauer nie abgelegt, in und mit ihm ist er gestorben (стр. 119).

"Разумеется, слова К. Ф—а об Вас требуют разных поправок, но я смотрю на главное. Да может быть и с этими известиями я тоже запоздал?

Есть у меня еще просьба к вам. Не пришлете ли мне Вашего Отчета [О помощи голодающим; об этих отчетах Толстого см. в статье В. А. Розенберга: "Л. Н. Толстой и "Русския Ведомости" в книге "Русския Ведомости". Сборник статей", М, 1913, стр. 178–186, где помещены и снимки с рукописей Толстого, относящихся к отчетам его.], как он напечатан в "Русск. Ведомостях"? Странно раздался Ваш голос о страданиях и горе и о любви к ближнему, когда все ликовали о приеме наших моряков во Франции. Меня очень тронули десять Ваших строк, перепечатанных из Отчета; вероятно они тронули и многих других. Ваша книга Царствие Божие встречена тихо, но очень враждебно, как и следовало ожидать. Цензура объявила, что это самая вредная книга из всех, которые ей когда-нибудь пришлось запрещать. О, Вы делаете чудеса, безценный Лев Николаевич! Вы будите спящий дух, Вы один говорите живые слова и они неотразимо действуют. По поводу Неделания все встрепенулись и отозвались. На половину отзывы мне понравились,— не содержанием, а своим очень почтительным тоном; этот тон все еще непривычная новость.

Сам я продолжаю быть здоровым и теперь как-то растормошился, или оживился. Пишу усердно об Истории Философии и готовлюсь писать-об Шопенгауэре. (Видите — я Вас слушаюсь?)

Дай Вам Бог здоровья и сил, и светлого духа! Усердно кланяюсь Софье Андреевне, Татьяне Андреевне [Кузминская.], Татьяне Львовне и Марье Львовне [Дочери Толстого.].

Душевно преданный и неизменно любящий Н. Страхов.

Спб. 1893. 29 окт.

P. S. Кто такая Евгения Сопегина в Туле? Я получил от нея безтолковое письмо; я спрашивал об ней Софью Андреевну в письме, которым благодарил за посылку мне нового издания и которое адресовал в Москву,— отчего оно, видно, и не дошло.