Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 30 мая 1879

30-го мая 1879 г. Петербург.

Да, чудесная стоит весна, безценный Лев Николаевич. До сих пор, выходя на улицу, я чувствую, что наступил праздник,— и по счастию еще не было духоты, которая здесь нестерпима. Между тем я все продолжаю свою городскую жизнь и стараюсь.заниматься, откладывая гулянье и праздность на время поездки. Одно беда — писать я как будто разучился. Это — лень. Придешь домой и так покойно усядешься за книгу, что и просидишь все время. А книги у меня хорошия. Недавно было несколько находок, от которых я в совершенном восторге. Представьте, я нашел Oupnekhat, то есть упанишады, ту книгу, которую Шопенгауэр называл своею библией и которую читал до смерти. Потом я купил Whewell, History of inductiv sciences,— книгу, которой нет ни в Публичной Библиотеке, ни в академии Паук и которую мне очень хотелось читать — купил Gauss, De motu corporum celestium, и т. д. Замечено, что своих книг никто не читает, а все бросаются на чужия; но я хоть на половину не подлежу этому замечанию и очень люблю читать свои книги.

Простите, что пишу Вам на такой ужасной бумаге и такими ужасными чернилами — это я так дурно распорядился в библиотеке, и постараюсь, чтобы впредь этого не было. Уехать раньше половины Июня мне невозможно — и то по особому вниманию во мне не стали изменять этого срока. Но Август я намерен весь прогулять (сообщаю Вам по секрету) и всего охотнее поехал бы опять в Оптину Пустынь. А в Соловки — страх далеко и неудобно, да и не люблю я севера, этой скудной природы, которой скудость и здесь в Петербурге постоянно огорчает меня. А тут еще много и лип, и сирени, и каштанов. Деревья уже несколько дней, как вполне распустились, и зелень так густа, как редко бывает.

Не хочется писать о многом и многом, о чем хочется говорить с Вами. Я одному радуюсь, что чаще и чаще на меня находят минуты спокойствия, когда перестает проклятое душевное волнение, которому я подвержен. Если это состояние укрепится, то может быть я буду в силах и написать что-нибудь, и об себе, и о предметах, важных для других.

Но меня всего больше теперь интересует Ваша работа. Я воображаю себе ее чем то огромным, и глубоким, и разнообразным. Приеду — разскажу Вам свои споры (в письмах) с Данилевским [Письма Страхова к Н. Я. Данилевскому,— между прочим о Толстом,— см. в "Русск. Вестнике" 1901 г., No 1, стр. 135–137.], споры — об Вас.

Всей душою желаю Вам всего хорошего. Ваше письмо для меня всегда большое утешение, и потому прошу и надеюсь, что еще черкнете мне несколько строчек, и я Вам напишу еще. По 16-го вечером я непременно буду на Козловке. Мое усердное почтение Графине и Татьяне Андреевне [Кузминской.]. А что крокет?

И забыл было! Голохвастов [П. Д. Голохвастов, о коем неоднократно упоминалось выше.] приезжал сюда на два дни в Комитет добровольного флота. Очень было приятно — пахнуло деревенским духом и воздухом. Он также странен и также мил, наговорил пропасть и кажется кой-что сделал. Все разскажу, все разскажу.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1879. 30 Мая. Спб.