Письмо Н. Н. Страхова Толстому, начало мая 1879

[Начало мая] 1879 г. [Петербург].

Да, Вы ошиблись, безценный Лев Николаевич; я принял Ваши слова в самом простом и наилучшем смысле, и меня очень трогает Ваше безпокойство. Верьте мне, что я твердо и неизменно предан Вам, и думаю не только о своем удовольствии, но и об Вашем. В прошлое лето меня мучила мысль, что я немножко Вам навязался, и потому я даже был доволен, что Вы так прямо сказали мне теперь Ваши планы. А мои планы сложились так: я должен ехать к своим в Кременчуг; я не был у них уже три года, а тут племянница вышла замуж — нужно посмотреть молодых. В Кременчуге меньше месяца прожить нельзя; по дороге туда и назад конечно я заеду к Вам дня на два на три. Да нужно еще заехать к Фету [В Воробьевку, Щигровского уезда, Курской губ.]: не хотите ли поехать вместе? Вот было бы чудесно. Да с недельку нужно провести у Голохвастовых [В г. Воскресенске, Московской губ.; см. выше.]: они приходятся тоже по дороге, и так зовут, и так я перед ними виноват, что побывать у них необходимо. Вот и все два месяца пройдут, особенно если прибавить Киев, которого я уже не миную. Я носился эту зиму с планами более грандиозными: мне хотелось поехать в Константинополь и в Афины. Но денег оказалось у меня мало, да и Кременчуг мешает. Я и решил отложить до следующего лета, предполагая, что я еще поздоровею и немножко лучше приготовлюсь к путешествию. А здесь всегда можно найти попутчиков, людей ученый, и знающих места.

И так Ясная Поляна опять в полном составе, т. е. там и Татьяна Андреевна [Кузминская, сестра графини С. А. Толстой.] с детьми.

Зачем же начертались так

На памяти моей,

Единый молодости знак,

Вы, песни прежних дней?

Скажите же Татьяне Андреевне и Графине, что они напрасно напали на Вас. Я умел так ловко повести дело, что Вы как будто считаете себя обязанным давать мне приют на все лето, и разсыпаетесь в извинениях, что нынче находите это неудобным. А важнее Вашей причины и быть не может: если Вам неудобно работать, то все должно быть устранено, что Вам мешает. Вы знаете, дорогой Лев Николаевич, как мне приятно видеть Вас и жить у Вас; но сколько раз случалось, что наши разговоры были напрасными потугами, когда мы именно собирались разговориться, и что они разгорались случайно, когда мы вовсе этого не ожидали. И так чем больше свободы, тем лучше. Я хорошо понимаю, что могу мешать Вам работать, я ведь невольно буду следить за Вами и подставлять Вам желобов (как Вы выражаетесь). Что же хорошего?

Шапиро [Фотограф, желавший издать портрет Толстого и для этого приехать в Ясную Поляну; см. в письме No 108.] очень огорчен, хотя я скрыл решительность Вашего отказа. Но — позвольте употребить слог Ученого Комитета — отказ не мотивирован, и не мотивировано и Ваше раскаяние в уступке Стасюлевичу. Издание было расхвалено и даже (я сам не читал, но мне говорили) очень похвалили выбор, следовательно меня.

Хуже всего то, что мой большой портрет, сделанный Шапиро, вышел очень неудачен; ни на одной карточке я не имел такой глупой фигуры, и это не я один говорю по преувеличенному мнению о своей красоте, а говорят и все видевшие. А я думал больше всего убедить Вас своим портретом. Теперь уж и не знаю, как быть, и совестно Вас уговаривать.

Я и забыл сказать, что предполагаю выехать в половине Июня, никак не раньше.

Деньги я Вам послал, уж извините, не дождавшись Вашего ответа; мне тяжело было их носить,— что как пропадут?— и я смалодушничал. За мною еще осталось 1 р. 20 коп.

Попробую еще раз потормошить приятелей на счет Горчакова и Нестерова. Главный гробокопатель [Имеется в виду Г. ф. Штендман (см. выше, в письме No 110).] должно быть уже приехал, и я к нему за Нестеровым еще-не обращался.

Простите, безценный Лев Николаевич. Искренно прошу у Вас прощения за те волнения, в которых виноват избыток Вашего расположения и деликатности ко мне. Графиню и Татьяну Андреевну поблагодарите за их заступничество за тяжко обиженного.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1879 г.