Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 6 февраля 1882

6-го февраля 1882 г. Петербург.

Имею к Вам дело, безценный Лев Николаевич. Иван Петрович Хрущов [Впоследствии камергер, член Совета Министра Народного Просвещения, автор нескольких работ по Русской истории и Русской литературе; умер в 1900-х годах.], председатель Постоянной Коммисии Народных Чтений при Министерстве Народного Просвещения, существующей с 1872 года, просит разрешения издать Чем люди живы, для народа, отдельной книжкой, и желал бы знать Ваши условия. Я обещал ему написать Вам, предупреждая, однако, что едва ли получу ответ (по Вашему пренебрежению всяких дел), и что вероятно Вы уже не мало получили подобных предложений в Москве.

Просить ли у Вас прощения за мое молчание. Я все собирался писать, но часто думал, что Вы в сущности можете похвалить меня за то, что не надоедаю Вам. Думал же я об Вас постоянно; я написал даже об Вашем разсказе маленькую статью для Гражданина! [Разсказ "Чем люди живы" впервые появился^в журнале "Детский Отдых" 1881 г., т. III, стр. 407–434, а отдельным изданием вышел в 1882 г. Страхов поместил о нем заметку в NoNo 10–11 "Гражданина" за 1882 г. Статья его вошла во 2-е издание его сборника; "Критическия статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом", С.-Пб. 1887" стр. 415–418.]. Разговоров об Вас также-было не мало; Соловьев [Владимир Сергеевич.], по своей неспособности что-нибудь разсказать, ничего мне не сказал: но много говорили Боборыкин [Петр Дмитриевич, известный романист, ныне Почетный Академик.] и Венгеров [Семен Афанасьевич, профессор, известный историк Русской литературы, член Совета и казначей Общества Толстовского Музея.], говорили с настоящим умилением, и я торжествовал, приговаривая: ага! ага! Слышу, что Ваша рукопись гостит теперь у Толстой [Графини Александры Андреевны Толстой.] и очень собираюсь повоевать за нее, так как там господствуют большие предразсудки, и мне хочется уяснить свое собственное положение — по отношению к этим предразсудкам.

Занят я был изданием своей книжки Борьба с Западом в нашей литературе. Издание кончено, но цензура арестовала книгу и отправит ее к министру Н. И. Игнатьеву на решение. Министр конечно разрешит, но шуму наделано много, и я надеюсь, что наконец моя книжка будет иметь успех [Книга Страхова благополучно вышла в свет; в 1887 г. была издана вторично, а в 1897 г. 3-м изданием. О затруднениях, встреченных цензурою, Страхов писал и Н. Я. Данилевскому 7-го февраля 1882 г. ("Русск. Вести." 1901 г., No 2, стр. 455).].

Внутри себя я переживаю тяжкую работу, и мне все кажется, что есть какой-то успех. Нравственные радости и страдания имеют безконечные степени; последней степени у них нет. И познание самого себя также не имеет пределов. Как ни бывает тяжело на душе, и как ни ясно видишь себя, через несколько времени чувствуешь себя еще тяжелее я видишь еще яснее. Это походит на какой-то обман, которому нет конца.

Фет написал мне два сердечных письма [Они неизвестны в печати.], которые очень меня огорчили. Жалуется на то, что я его презираю и не хочу разделять его общества. Это за то, что я у него остановился! И грустно мне, и жалко его.

Вопрос об искусстве и науке не выходил у меня из головы. Вы, Лев Николаевич, по натуре больше новатор, а я по натуре больше консерватор. Буду защищать искусство и науку изо всех сил против Вас, Соловьева и Николая федоровича [федорова (см. выше).]. Это область мне сродная, область мысли, а не дела; никто из Вас, стремящихся к деятельности, не может понять, какое различие между деятельностию и совершенным отсутствием позыва к ней, чистым созерцанием. Тут у меня весь центр тяжести.

Простите меня. Я часто вспоминаю бывалые выражения Вашего расположения ко мне и твердо надеюсь, что Вы помните мою любовь и понимаете мои чувства. Ради их простите мне и скуку, которую навожу, и всякия неисправности по отношению к Вам, которых избежал бы человек покрепче и поживее, чем я. Графине мое усердное почтение и поклон всем, кто меня помнит.

Ваш всею душою Н. Страхов.

1882. 6-го Февр. Спб.