Письмо Н. Н. Страхова Толстому, 7 апреля 1880

7-го апреля 1880 г. Петербург.

От всей души благодарю Вас, многоуважаемая графиня, за Ваше ласковое приглашение. Мне всегда у Вас хорошо, и прошу Вас, откиньте всякую мысль о том, что мне может быть неудобно и скучно. Хоть и у Вас на меня нападает иногда мой злой демон, но нигде он так скоро не уходит, как у Вас. У Вас я всегда делаю запас душевного здоровья, которое здесь как-то трудно сохраняется. Впрочем вот уже с неделю как я опять повеселел, а то все тосковал, несмотря на всевозможную кутерьму кругом. Немножко разскажу Вам. Антокольский [Известный скульптор Марк Матвеевич Антокольский.] привез сюда безподобные статуи, между прочим Христа перед народом и Смерть Сократа [Теперь — в Музее Императора Александра III.]. Сократ поразил меня сильно; я дважды ходил смотреть и не мог насмотреться. Удивительно безобразно-красивая голова, и спокойствие смерти, полное смысла я какого-то блаженства. А из-за Верещагина [Известный художник-баталист, Василий Васильевич Верещагин, погибший в 1904 г. при взрыве броненосца "Петропавловск".] мы поругались со Стасовым; когда я накричал на него неприличнейшим образом, так что самому стало совестно, то это ему, кажется, ужасно понравилось. Он стал потом очень мил со мной, и мы теперь большие друзья. Дело шло впрочем не столько о Верещагине, как о статье Стасова в Голосе.

Затем большое событие — я был позапрошлый четверг у графини С. А. Толстой [Вдова поэта графа Алексея Константиновича Толстого.], вашей тезки. Я туда собирался уже года полтора, и наконец исполнил этот долг. Там я нашел Гончарова и Достоевского, которые говорят не пропускают ни одного четверга, кроме того — Маркевича, Полонского, Вл. Соловьева, Дм. Цертелева, Киреева — все знакомых. Большой свет состоял из Игнатьева [Граф Николай Павлович Игнатьев, в мае 1861 г. назначенный Министром Внутренних Дел на место графа Лорис-Меликова.] и дам, которых к несчастью невозможно было разсмотреть в модном полумраке. Графиня считается женщиной необычайного ума, и любезна необыкновенно, так что я почувствовал желание подражать Гончарову и Достоевскому. Только нет у меня такого фрака с открытою грудью, в каких они сидели- и какие Вл. Соловьев считает решительным безстыдством.

Через два дни — какия страшные новости! Кн. Дм. Цертелев, молодой человек лет 25, писавший стихи и философския статьи, с которым я разговаривал у графини (а знал я его давно, и он затеял философское общество) — сошел с ума! Он жил вместе с Вл. Соловьевым, стал бредить, бесноваться, жечь книги и т. д. Соловьев разсказывал, что испытал ужасное впечатление. И в самом деле — это хуже смерти, это ужаснее всего на свете. А был очень милый молодой человек, хотя и слаб и в поэзии, и в философии [Князь Д. Н. Цертелев потом совершенно поправился. Он скончался в 1911 г. (см. выше).].

Через неделю, вчера — совершилось наконец великое торжество — был диспут Вл. Соловьева на доктора философии [Соловьев защищал свою диссертацию "Критика отвлеченных начал", за которую подучил степень доктора философии.]. Сам он был великолепен; так спокоен, прост, так мастерски говорил. К несчастью сильных возражений не было, и из семи возражателей ни один не коснулся существа дела — как это впрочем, обыкновенно бывает на диспутах. Поэтому все шло довольно вяло. Два позитивиста, выскочившие в конце, были опрокинуты Соловьевым с олимпийским спокойствием. Но сам Соловьев что-то стал кручиниться. Когда он стоял на кафедре, никто бы не дал ему меньше 35 лет, а сегодня он мне опять повторил, что ему скверно что-то. Верно есть что-нибудь, чего он не хочет разсказывать.

Мое здоровье — кажется все лучше и лучше. Впрочем, мне всегда кажется, что я поправляюсь, точно так, как постоянно кажется, что понемногу становлюсь умнее и добрее. Все это может быть обман. Нет, однако. Часто я теперь благословляю судьбу, что довелось мне узнать Льва Николаевича, потому что вспоминаю его наставления, и они часто помогают мне — точно вдруг почувствую твердую почву под ногами, когда совсем уж боялся утонуть.

Статья моя — зреет. Оказывается, что гг. профессора очень обиделись моим намерением читать ее на съезде [Естествоиспытателей и врачей.]. "Как смел он затевать перестройку всей системы естественных наук? Как смел учить нас азбуке дела?" Такия речи меня порадовали: значит задело за живое — а я думал, они и не поймут.

На Страстной и Святой думаю пописать. А то большую часть времени у меня поглощает чтение; в своей собственной библиотеке я провожу лучшие часы,— блуждая от книги к книге, задавая вопросы и находя на них ответы; очень я это люблю.

Вот, многоуважаемая графиня, беглый отчет о том, в каком роде я живу и чувствую себя. Вообще я стараюсь жить помаленьку и потихоньку. Еще раз душевно благодарю Вас, и с большою радостию подумываю о лете.

Ваш душевно преданный Н. Страхов.

1880 7 Апр. Спб.