Письмо В. Г. Черткову с 3 октября 1886 г. по 4 октября 1886 г.

1886 г. Октября 3—4. Я. П.

Вчера получил ваши два письма — одно, что вы едете, другое еще нет. Жду вас с большой радостью. Здоровье мое лучше, но я все еще инвалид и живу вне своих привычек, не только физических, но и умственных. ¹ Не скажу, чтобы это было мне тяжело. Многое я приобрел во время этой болезни. Вчера получил письма от Озмидовых очень хорошие — вы их прочтете. ² От Ан[ны] Конст[антиновны] давно уже получил длинное хорошее письмо ³ и вмѣсто того, что[бы] коротко отвѣтить, началъ по пунктамъ на всѣ ея мысли. А такъ [какъ] одна изъ мыслей была о жизни и смерти, то, о чемъ я такъ много заново думалъ, то и началъ объ этомъ и до сихъ поръ все пишу, т. е. думаю и записываю. Напишите ей, чтобъ она на меня не обижалась. Впрочемъ я это передалъ ей съ Бирюков[ымъ], к[оторый] пожилъ у насъ дня 4. И мнѣ такъ радостно б[ыло] съ нимъ.

Надеюсь, что вы здоровы совсем. Очень рад известию о том, как приняла ваше намерение Лиз[авета] Ив[ановна]. Я совсем привык к мысли о вашей женитьбе, и мне теперь это кажется еще лучше, чем прежде. Иванова я очень рад б[уду] видеть и желаю этого; но как бы ему не было или неловко в нашей большой семье чуждых ему людей или неприятно обедать и т. п. не со всеми. ⁴ Видеться же мы бы могли достаточно. Вы решите. Я от Ге получил письмо. Он пишет о его работе. Все, что до него касается, мне очень близко. ⁵ И вы верно судите о нем в одном из ваших писем. Прочли бы и Дикенса его переделку. ⁶ У меня кое что (не мое), но хорошее есть для Посредника и готовое, и в планах. ⁷ Обо многом нужно переговорить. Теперь ваша совесть может быть спокойна. 8 Приезжайте ко мне. — До свиданья, дорогой друг.

Л. Т.

1. 1. В сентябре Толстой писал Озмидову, что принужден писать лежа, так как сидеть больно, а через неделю после настоящего письма, 11—12 октября, в письме к Бирюкову, сообщал о себе: «Я на костылях с болью передвигаюсь и опускать ногу не могу, а оттого дурно сплю, и оттого не могу хорошо, связно выражать всё то, что—много — набралось в голове и сердце». В письме к Озмидову, написанному, повидимому, в тот же день, как и настоящее письмо, он отмечал непривычную для него «жизнь... в тесном кружке людей и невозможность двигаться и переменять людей». Но в этом же письме, в связи с тем, что здоровье его поправляется, он говорит: «но мне кажется, что совершенно всё равно жить с большей или меньшей вероятностью близкой смерти или с большими или меньшими страданиями... Эти два месяца болезни дали мне много неизвестного мне прежде блага». Еще полнее высказана эта мысль в письме к гр. А. А. Толстой, написанном приблизительно в то же время: «... Очень большие и продолжительные телесные страдания и после них телесная смерть — это такое необходимое и вечное и общее условие жизни, что человеку, вышедшему из детства, странно забывать про это хоть на минуту. Тем более, что память об этом не только не отравляет жизни... но только придает ей твердость и ясность» (см. т. 63).
2. 2. Письма Озмидовых, о которых говорит здесь Толстой, не сохранились. Он отвечал на них очень длинным письмом на имя H. Л. Озмидова, в котором высказал многое из тех мыслей об отношении к людям и влиянии на них, которые особенно ясны стали ему зa время болезни.
3. 3. Содержание этого первого письма к Толстому от А. К. Дитерихс см. в комментарии его ответного незаконченного письма к ней — №119, от конца сентября — начала октября 1886 г.
4. 4. Этими словами Толстой, повидимому, дает понять Черткову, что так как, в виду его болезни, он сам не присутствовал бы за общим столом, то Иванов, сын фельдшера, проживший юные годы в подвале с бедняками, мог бы не только плохо чувствовать себя за обедом в чуждой ему среде, но, быть может, столкнуться и явно с тем неприязненным отношением Софьи Андреевны, какое она всегда высказывала по отношению к тем, кого она называла «темными», т. е. к последователям Толстого, вышедшим из «низшего круга» или отказавшимся от всех традиций дворянских кругов, как Бирюков и др. — По получении этого ответа Толстого на свой вопрос, Чертков, очевидно, решил однако, что дело можно уладить так или иначе безобидно для Иванова: о том, что Иванов побывал одновременно с ним в Ясной поляне, можно с уверенностью судить по письму его, Иванова, к Черткову из Москвы в Петербург от 15 октября 1886 г., сохранившемуся в архиве Черткова.
5. 5. Эта последняя фраза Толстого относится уже не к Ге, а к Иванову, на что указывает и следующая за нею фраза, отвечающая на размышления Черткова об Иванове, выраженные в письме от 15 сентября. Повидимому, Толстой был уже очень утомлен, когда дописывал это письмо, не перечел его и оставил в нем стилистическую неясность.
6. 6. Письма Толстого ближайшего к этому времени, написанные и другим лицам, как и письма к нему, не дают точных указаний на то, что именно хорошее для «Посредника» «и готовое и в планах» было у него в тот момент. Возможно, что под «готовым» он подразумевал переделку «Крошки Доррит» Диккенса, присланную ему Озмидовым; хотя в ответе Озмидову он выражал и неполное удовлетворение его работой, но признал, что печатать ее всё же можно, а самое произведение Диккенса было одним из его любимых (переделка Озмидова однако в печать не попала). Что касается планов работ для «Посредника», то можно допустить, что под впечатлением полученных им незадолго перед тем трудов Миклухи-Маклая он вновь стал думать об изложении для «Посредника» его поучительной жизни среди дикарей Новой Гвинеи, о чем писал ему самому 25 сентября, т. е. незадолго до настоящего письма к Черткову (см. прим. 5 к п. № 104 от 3 апреля 1886 г.). Кроме того в данное время Толстого занимали мысли об основании особого научного отдела в «Посреднике», — мысли, которые он обстоятельно изложил в письмах к Бирюкову от 11—12 октября и к Н. Н. Страхову от 19 октября (см. т. 63) и которые вскоре стали уже понемногу осуществляться.
7. 7. Слова «Теперь ваша совесть может быть спокойна», вероятно, подразумевают, что женитьба принесет Черткову то психическое равновесие, отсутствие которого часто давало ему о себе знать и сопровождалось тяжелыми упреками самому себе, выражавшимися и в письмах к Толстому.