29 января

29 Января.Утро дома, визит к Аксаков[ымъ], к теткѣ[?], обед у Шевалье. Поехал, гадко сидеть, спутники французы и поляк. Я не довольно самостоятелен, однако обдумал много Пропащаго. Едем 30, 31. —

Не помню утро. Гимнастика. Обед в клубе. Желтый закат. Балаганы. Перфильевы.

Встал рано, нездоровится. Убрал, пошел к Фету. Все глупости людские ясны только до тех пор, пока сам не вступил в них. А как вступил, так кажется, что иначе и быть не может. Потому-то так дорого не вступать в них. Дома читал, пришел Виноградов, автор «Докт[ора] Сафонова». Я разговорился с ним, осуждая ему его писанье, и увидал, что он человек, тронутый учением истины — он и другой его товарищ учитель. Не выходил до обеда. После обеда Ивин. Пишет жизнь Христа. Замечательный человек. Вот образец того, как челов[ек] с призваньем выбьется ото всюду. Только не будь нашего ложного просвещенья, они бы сделали больше. Теперь ему пробивать надо лед лжи. Пишу и думаю: правда ли? Аввакум. Ложь всегда есть. И пробивать ее всегда надо. Потом пришел юноша Кротко[в], знакомый Е. Попова. Мало приятен. Но о Попове говорили. Из его осуждений я вывел еще большую похва[лу] Попову. Ваничке получше. Был Алсид. Не лежит сердце. Не надо этого не то что писать, а думать. Тоже и о Кроткове. Сплю у детей, но не могу рано засыпать.

Больше 3-х недель не писал. — Хорошо прожил у Олсуф[ьевых]. Больше всего был занят рассказом. И всё еще не кончил, хотя он в коректурах. Событие важное, к[оторое], боюсь, для меня не останется без последствий, это дерзкая речь государя. Были на собрании Шаховского. Напрасно были. Всё глупо и очевидно, что организация только парализует силы частных людей. Здесь тоже поправил по коректурам. Хорошие письма и статьи о Патриот[изме] и христ[ианстве]. Кое-что записано, но теперь некогда, постараюсь записать вечером.

1) Единственное спасение от отчаяния жизни — вынесение из себя своего «я». И человек естественно стремится к этому посредством любви. Но любовь к смертным тварям не освобождает. Одно освобождение — любовь к Богу. Возможна ли она? Да, если признавать жизнь всегда благом, наивысшим благом, тогда естественна благодарность к источнику жизни, любовь к Нему и потому любовь безразлично ко всем, ко всему, как лучи солнца.

2) Для человека, полагающего благо жизни в внутреннем совершенствовании — все хорошо. Когда все удовлетворяет желаниям, то просто непосредственно хорошо; когда же жизнь идет противно желаниям, то это единственная и наиболее легкая возможность совершенствования, так что опять все хорошо. Доказательство этого то, что когда пройдет время испытания, т. е. когда жизнь шла противно желаниям, то раскаиваешься в том, что не воспользовался им для того блага, которое дает сознание совершенствования.

3) Бывало досадывал, что жизнь чужая идет, а ты лежишь, умираешь, а теперь только хочется, чтобы она шла себе, не мешая спокойному умиранию.

4) Ценность старческой мудрости возвышается, как брильянты, каратами: самое важное на самом конце, перед смертью. Надо дорожить ими, выражать и давать на пользу людям.

Не охота мыслить. Ходил утром на шоссе, беседовал с Серг[ѣемъ] Цветковым. Дома пропасть писем. Чудное письмо от Смирно[ва], отказавшагося. Докончил последние дни Н[а] К[аждый] Д[ень]. Ответил письма. Ничего не хочется работать. Записать:

1) Во всякого рода занятиях важно уметь останавливаться перед тем, чего не знаешь, а не думать, что знаешь то, чего не знаешь. Но важнее всего это воздержание от мнимого знания в деле религии, веры. Все безумие религиозных суеверий — только от этого невоздержания.

Ездил верхом к Телятинским. Грауберг[еръ] и Токарев. Вечер как обыкн[овенно].