28 января

Я прожил больше месяца в Эскиорды под Симферополем. Казалось скучно, а теперь с сожалением вспоминаю о той жизни. Впрочем, есть отчего пожалеть о 14 бригаде, попав в 11-ую. Лучше 1-ой и хуже 2-ой я не видал в артиллерии. Филимонов, в чьей я батарее, самое сальное создание, которое можно себе представить. Одаховс[кiй], старший офицер, гнусный и подлый полячишка, остальные офицеры под их влиянием и без направления. И я связан и даже завишу от этих людей! Был в Севастополе, получил деньги, говорил с Тотлебеном, ходил на 4-й б[астiонъ] и играл в карты. Собой очень недоволен. — Завтра следует пойти в баню. Переписать проэкт о штуцерн[ыхъ] бат[альонахъ] и написать доклад[ную] записку. — — — —

Два дня и две ночи играл в штосс. Результат понятный — проигрыш всего — ясно-полянского дома. Кажется нечего писать — я себе до того гадок, что желал бы забыть про свое существование. — Говорят, Персия объявила войну Турции и мир должен состояться. — —

Григорович приехал. У Оболенского чудный вечер. С Менгден неловко наедине. Я несовсем. 70 opus чудо! — Обед у Черкасского, он хороший человек — полезный. — Вечер у Менгден, ужасно приятно. 28. Гимнастика, обед у Машиньки, В[алерьянъ] злился. Я не поехал, у Сухотина чуть не заснул. —

Проснулся в 2. В[асинька?]. — Погулял Обругал Вергани. Грустно что-то. С Чичер[иным] приятная беседа. У Кашкиных. Чичерина радуется себе, да и кончено; а скучно.

Рано. Поработал. Маша и Леноч[ка] работали веселые. Потом венок 30-ть р[ублей]. Лошадь. Видеть не могу без грусти. Утро[м] пришел Стахович, потом Дьяков от Фета. Я ушел рано. Был у Сытина, не застал, говорил с чистым художником и еще какой-то господин. Потом к Покровскому отдать ему свои карточки. И было ужасно стыдно. После обеда была Анненкова, Клобский и Хабаров. Я рад, что Клобского не разлюбили. Потом Олсуфь[ева] А[нна] М[ихайловна]. Начал б[ыло] говорить серьезно, но во время вспомнил и замолк. —

Приехал Ге старший, привез рисунок картины — очень хорошо. Всё время проходит в беседах с Ч[ертковым]. Он рассказывал про свое душевное состояние. Как страшно.

Все не справлюсь. И печень и насморк. Нынче немного поправлял купон. И хорошо думал о войне, кот[орая] началась. — Хочется написать о том, что когда происходит такое страшное дело, как война, все делают сотни соображений о самых различных значениях и последствиях войны, но никто не делает рассуждения о себе: что ему, мне, надо делать по отношению войны. Это самая лучшая и ясная иллюстрация того, как ничто не может исправить существующего зла, кроме религии.

Не знаю, как удастся. До сих же пор голова работает плохо. И то хорошо, как и все. Записано:

1) Точно также для серьезного отношения к жизни нужно понимать и помнить, что я умру, как и то, что меня не было прежде.

2) Главное спасение от всех бед — это сознание людьми своих обязанностей к Богу и поставление их впереди всех других обязанностей: помнить, что прежде, чем я — Царь, кучер, городовой, я — человек. Это, только это одно я желал бы проповедовать всем людям.

3) Есть трудолюбие, вытекающее из желания служить Богу и людям. Это добродетель. Есть трудолюбие, вытекающее из желания улучшить свое положение. Это безразлично, если не вредно людям, хотя трудно, чтобы так было. И есть трудолюбие из желания забыться, не покаяться. Это всегда дурное, жалкое, вредное трудолюбие. —

[4)] У европейских народов 133 милиарда долга. Кто кому должен? Бедняки, трудящиеся — богачам, владеющим бумагами. — Мож[етъ] б[ыть], когда нибудь будет иначе, но до сих пор проценты на долги выплачивают трудящиеся рабочие; получают же эти проценты — богатые, владетели бумаг.

Все болит печень, и нет энергии работать.

Спал хорошо. Ходил гулять. Сажусь за кофе и письма. Поправлял Н[а] К[аждый] Д[ень]. Почти кончил. Оч[ень] недоволен. Вчера, кажется, б[ыло] письмо от Ч[ерткова] с исправлением Сна. Как хорошо! Ездил с Душаном. Хорошия, как всегда, письма. Буланже, хорошая мысль о самоучителе, но надо подумать. Вечер, как обыкновен[но]. С[офья] А[ндреевна] уехала в Москву. Слава Богу, хорошо.