30 января

Фету, Чичер[ину] и Корту читал. Хотят погрубее. Вздор! Обед у Перф[ильевых]. Приятно. Балаган, дети. С скукой и сонливостью поехал к Рюмин[ым], и вдруг обкатило меня. П. Щ[ербатова] прелесть. Свежее этого не было давно. Nozze е onag. s. d. D. d. Дай Бог. Пил шамп[анское] с Ралем.

Встал очень рано. Вода не вожена, я б[ыл] рад поработать больше. Теперь 11-й час. Пойду завтракать. Что-то хорошо думал, проснувшись, забыл. — Одно думал это то, что Соня так страстно болезненно любит своих детей от того, что это одно настоящее у нее в жизни. От любви, ухода, жертвы для ребенка она прямо переходит к юбилею Фета, балу не только пустому, но дурному. Бирюков брат б[ыл]. Вот он — никто бы слова не сказал за платье и чин[?].

Заснул и пошел ходить. После обеда Попов стихотворец юноша. Удивил его, сказав, что это самое подлое занятие. Пошел к Фету. Там обед. Ужасно все глупы. Наелись, напились и поют. Даже гадко. И думать нечего прошибить. А может б[ыть] дурно, что поддаешься. Это respect humain. От Чертк[ова] письмо приятное. Дома Бутк[евич], Рахманов и Иванц[ов] молодой. Плохо говорилось. Пошел один в баню. От Поши письмо доброе. —

Вчера то же. Приехала С[оня]. В самом хорошем духе. Нынче проводил, свез Ч[ерткова] с Г[е] в Тулу. Было очень хорошо, если бы не страх за возбужденное состояние Ч[ерткова]. Нынче утром почувствовал, что мне не хочется передавать ему мои мысли именно п[отому], ч[то] он их принимает так жадно. Боязно. Я-то плох. Мне самому нужно питаться ими. Все эти дни тщетно пытался писать послесловие к К[рейцеровой] С[онате]. Теперь 12-й час — болит живот. —

Жив. Прошел месяц. Нынче, 30 января 1892. Вспоминать день за днем — невозможно. Был в Москве, где пробыл 3 недели, и вот неделя, как опять тут. Главные черты и события этого месяца: Недовольство на Л[ёву] и тяжелое чувство нелюбви к нему. Суета, праздность и роскошь, и тщеславие, и чувственность Московс[кой] жизни. Был в театре. Пл[оды] Пр[освещения]. Писал всё 8-ую главу. И всё не кончил. Виделся с Солов[ьевым], с Алехин[ым], с Орловым, с этими тяжело — и радостно с Черт[ковым], Горбун[овым], Трегубовым. Вернувшись сюда, нашел беспорядок, неясность. Раздача вещей и дров вызвала жадность. — Почти всё время мне нездоровится — желудком и чувствую ослабление общее. Всё чаще и чаще думаю о смерти и больше и больше освобождаюсь от славы людской. Но еще очень далеко от полного освобождения. Хотел выписать записанное в книжки — потерял и вял и грустен и не хочется ни думать, ни делать. — Отче, помоги мне всегда любить.

1) Отобрали у рабочих все молоко, наделали пирожных и ванн, а потом с помощью науки хотят делать наипитательнейшим то далеко недостаточное количество, которое осталось для рабочих. Вот цель нашего ученого земледелия, техники, медицины.

2) Лежат рассыпанные по миру тлеющие угли, — дух Божий живит их по мере силы жизненности, развиваемой в каждом угле и сообщаемой другим. В этом для человека и цель и смысл жизни. Только это (?).

Здоровье было нехорошо: тупость мысли. Но вот 3 -ий день хорошо. Немного продолжал рассказ — лучше. Кр[угъ] Чте[нiя] и много, хорошо дума[лъ]. Многое — пока — забыл. Но вот ЧТО помню:

1) Сейчас читал Universal Kingship и в нем определение — всегда меня удивляющее — в числе душевных свойств человека «воли», volition, кот[орая], разумеется, определяется, как и должно быть, всеми людьми, верующими в реальность материи, определяется, как нечто производное по неизменным законам от впечатлений, эмоций и т. д. Автор совершенно верно говорит, что если человек побеждает свои стремления и поступает противно им, то только п[отому], ч[то] поступает по наиболее сильному мотиву. Так что всегда поступок есть последствие наиболее сильного побуждения. Совершенно верно, если смотреть на человека как на самодействующую машину, не принимая во внимание того, что заставляет машину действовать, не спрашивая себя о том, что такое та сила, к[оторая] приводит в действие машину, т. е. что такое та сила жизни, к[оторая] заставляет действовать?

Для человека же, задавшего себе вопрос о том, что такое эта сила? и ответившего себе (как и нельзя иначе ответить), что это есть та таинственная и вместе самая близко известная ему сила, кот[орую] он называет собою — своим «я», своей жизнью, своим движением жизни, — такой человек не может не признать, что когда он сознает эту силу, сливается своим сознанием с нею, то сила эта становится могущественнейшим двигателем, побеждающим все другие побуждения.

Пока сила эта руководится животными стремлениями, подчиняется им, она, хотя и составляет основу всех стремлений, она как будто подчиняется им, подчиняется самому сильному из них. Но как скоро сила эта, сознавая сама себя, освобождается от телесных влияний, она властвует над всем. И потому совершенно неправильно называть поступок, вызванный этим сознанием (побеждающим все телесные стремления), наиболее сильным из многих побуждением. Это не есть одно из многих побуждений, а это есть та сила, кот[орая] лежала в основе всех других побуждений и подчинялась им, теперь же, через сознание освобожденная от всех телесных побуждений, властвует над всеми ими. (Кажется, порядочно.)

2) Записано у меня так: пространство и материя в нем это — то, что отделяет меня от всех других существ, от всего мира; время — это то, что отделяет меня (это отделенное от всего мира существо) от меня же самого в полном его значении (хотя бы в этом мире), от меня полного, законченного, каким я буду, умирая.

3) Движение религиозного сознания и чувства, мне кажется, было и есть вот какое:

Сознав в себе духовную силу: божественное начало, человек сознавал и ограниченность в себе этого начала: подчинение его внешним воздействиям, и вследствии этого признавал существование этого начала вне себя в более могущественной (менее ограниченной), чем в себе, форме: фетишизм, поклонение героям. Сначала эти божества были очень мало удалены от человека, так что он за панибрата обращался с ними: приносил им жертвы, подкупал, задабривал, в самых грубых проявлениях даже наказывал их, не давал им жертв, бил их (как Чуваши своих идолов), составлял с ними уговоры, как Завет Евреев, и т. п.

Чем дальше жило человечество, тем представление о том начале, к[отор]ое человек сознавал ограниченным в себе и потому должен был представлять себе вне себя неограниченным, представление это становилось все более и более далеким от человека, все более и более неограниченным, все менее и менее антропоморфичным, т. е. менее и менее подобным человеку. Таковы представления Іеговы, Отца (христианское), Брамы, Неба китайцев. Соответственно с этим расширением представления божества, изменялось и отношение к нему. Но изменялось это отношение очень медленно. Везде продолжалось и продолжается поклонение, хвала, даже жертвы (хотя бескровные). Если наиболее мыслящие люди и понимают все бесконечное (именно бесконечное) расстояние между нами, людьми, и Богом и вытекающую из этого невозможность договорного, подкупающего, просительного, хвалебного отношения человека к Богу, большинство продолжает относиться к Богу все еще с этим желанием подкупить, задобрить его, восхвалять Его. Дело же идет к тому, чтобы люди — и самое большинство — поняли все величие, — даже нельзя сказать: величие, а всю неизмеримость того, что мы называем Богом, и всю ничтожность, безконечную малость человека в сопоставлении с Богом. Дело идет к этому пониманию. И это понимание нужно людям, п[отому] ч[то] оно только дает им истинное благо. Оно дает благо п[отому], ч[то], поняв такое свое отношение к Богу, при котором невозможно никакое уговорное или задабривающее отношение к Нему, а только одно: исполнение возложенного на нас дела, только такое отношение, поставив человека на его настоящее место, может дать ему истинное благо, состоящее только в исполнении своего назначения. Мы так привыкли к торжественному великолепию церковных служб, зданий для Божества или хотя к торжественным речам о Божестве, что нам кажется, что служение Богу может совершаться только в торжественных и исключительных условиях. А между тем для служения Богу нужно как раз обратное: нужно ясное, живое сознание своего ничтожества, нужно не желание заявить себя, даже не утверждение своего знания Бога, а нужно только исполнение своего назначенного этим Богом дела. — Клетка моего тела не должна пытаться познать все мое тело (она и не может этого сделать), а должна только исполнять предназначенное ей дело. Так и человек должен не утверждать, не восхвалять, не познавать Бога, не молиться Ему, а только исполнять дело Божие.

Единственный повод отношения человека к Богу это — отыскивание закона Его. Только в этом разумном познании закона Бога человек одним краюшком прикасается Богу. Познавая закон Бога для себя, он познает не Бога, а Его существование. (Плохо.)

4) Видел во сне: Живет человек и работает на земле, как Робинзон или русские крестьяне, и обстраивается, одевается, кормится с семьей. Приходят люди и говорят: дай часть твоего труда на то, что мы считаем для тебя нужным. По какому праву? И зачем ему отдавать?

Утром встретил на гуляньи Шанкс. Начал по письму Ив[ана] Ив[ановича] переделывать Н[а] К[аждый] Д[ень]. Хорошо работал. Письма мало интересн[ыя]. Прiѣх[али] Гр[аубергеръ] и Токарев. Токарев молокан[инъ] свободный. Хорошо говорил с ним. Ездил с Душаном. Вечером Долгорук[овъ] с библиотекой. Ложусь 12 ча[совъ].