27 октября

Еще не совсем поправился, а не берегся. Б[ылъ] у Н[иколиньки]. Прочел 2-й т[омъ] H[istoire] des Crois[ades]. Ничего не писал. —

Проснулся чрезвычайно поздно и целый день ничего не делал, потому что застрял на Н[овомъ] В[зглядѣ], для которого ничего нейдет в голову. [[6]], и я очень расстроен морально. Я убежден, что это настоящий s s.......]] После обеда у меня опять сделалось дрожание в глазах, так что я не мог читать и заснул с головною болью. —

Япишка рассказывал мне, как Греков и Лесаневичь призвали в Герзель-аул стариков из Старого Аксая и Учар-Аджи, который был подозреваем в продаже товаров Немирным. — Объяснив им, что поступки Учар-Аджи противозаконны и что его должно взять, они старались успокоить других Татар, но как только У[чаръ]-А[джи], который в воротах, где отбирали у всех оружие, успел скрыть в рукаве кинжал, услыхал, в чем дело, он бросился на Грекова, заколол его, потом Лисеневича, хотел тоже срубить Муссу-Хасаева, но Бегичев ударом шашки успел повалить его. Всех Татар, которые были тут, убили. — В том числе и Япишкиного приятеля, Парабочевского охотника, казака Данилу. —

В сочинении случаются такие места, перед которыми невольно останавливаешься. Нужно или принудить себя написать его, или обойдти, отложив до другого раза, не позволяя себе, под предлогом неохоты, не писать ничего.

Помни, что чем труднее и тяжеле обстоятельства, тем необходимее твердость, деятельность и решимость и тем вреднее апатия. Слабые души делают на оборот. —

— Остановка в сочинении. Трудные минуты. —

24, 25, 26,27 Октября. Вчера проиграл 500 р. сер. — В игре даю себе правило: никогда не занимать и не давать денег. — Не выигрывать и не проигрывать в долг. — Понтировать и гнуться от 1 / 10 части банка, никак не больше. А преимущественно метать, сказав себе вперед, до какой суммы. Продал соврасинького. — Лень ужасная. Необходимо выдти из вредной для меня колеи военной жизни. —

Утро болен, гулял, писать ничего не могу. Приехала В[алерiя]. Неслишком мне нравилась, но она милая, милая девушка, честно и откровенно она сказала, что хочет говеть после истории М[ортье], я показал ей этот дневник, 25 число кончалось фразой: я ее люблю. Она вырвала этот листок.

День забыл.

Встал раньше, хотел дурно спать. Гадко. Приехал Ругин, худой, больной. Рассказывал про то, что Лесков, Обол[енский], все находят, что определилось в правительстве и обществе отношение к нам: отношение утверждения хоть православия в отпор разрушительному анархическому учению, они говорят, Т[олстого], а надо говорить Христа. О дай то Бог! Это не худо, не хорошо, но это рост. Это большая определенность. Дитрихе рассказывал и показывал донос архиерея Воронежск[ого] о Черткове. Вчера письмо В[асилия] Ивановича] о том, как к нему пристает Воейков и как его жена бросила. Нынче Руг[ин] рассказывал и Попов пишет, что Хохлова хотят отдать в сумашедший дом. Всё то же. Думал: 1) Сознание своего нездоровья, заботы об устранении его, главное мысль о том, что я теперь нездоров и не могу, а вот дай выздоровлю, тогда сделаю, всё это большой грех, т. е. ошибка. Это ведь значит говорить: не хочу того, что мне дано, а того, чего мне хочется, именно чтобы нынче б[ыло] так же, как вчера. «Живот болит, за то зубы не болят» и т. д. Сейчас всегда можно радоваться тому, что есть, и делать из того, что есть (т. е. тех сил, какие есть), всё что можно. — 2) Читал опять присланного мне Walt Whitman’a. Много напыщенного пустого; но кое-что уже я нашел хорошего, н[а]п[ример], «Биография писателя»? Биограф знает писателя и описывает его! Да я сам не знаю себя, понятия не имею. Во всю длинную жизнь свою, только изредка, изредка кое-что из меня виднело[сь] мне. 3) Вспоминал, как я молодым человеком жил во имя идеалов прошедшего, быть похожим на отца, на деда, жить так, как они жили. Мои дети, Миша мой живет инстинктами моими 40-х годов. Не подражает же он теперешнему мне, к[оторого] он видит, а мне прошедшему, 40-х годов. Что это такое? Не происходит ли это от того, что я думал прежде, что ребенок живет не весь тут, а часть его еще там, откуда он пришел, в низшей ступени развития; я же уж живу там, куда я иду, в высшей ступени развития; но там я теперь отсталой, ребенок. Очень это наивно. Но никак не могу сделать, чтобы не признавать этого. 4) Только человек, положивший свою жизнь в служение Богу и ближнему, познает то, что служить и Б[огу] и ближнему можно только через себя и сосредоточивает свою деятельность на себе, на своем божественном начале, признак служения которому есть служение другим. Болью сердца он познает неизбежность обращения всей своей энергии на себя. Ну как бы сказать? Человек, желающий спасти утопающего, не должен ахать, бегая по берегу, не должен даже бросаться в одежде и сапогах, а должен раздеться и, внимательно работая свои[ми] членами, плыть туда, к утопающему. Всё, что может сделать человек для другого, всегда будет сделано им самим, его деятельностью, энергией, направленной на свою деятельность. Вот это-то любят забывать те, к[оторые] не перенесли еще свою жизнь из личной жизни в служение Богу и ближнему и, рассуждая о жизни, любят говорить о том, что заботы о себе, о своем личном спасении есть эгоизм и т. п. Они любят говорить, что ради любви к людям можно пожертвовать и своим спасением, и своим[и] принципам[и]! как они любят говорить. Всё это ложь, сантиментальность, любовь без почвы, к[оторой] не может быть.

Теперь 12. Чувствую себя прекрасно, иду наверх. После завтрака постараюсь пописать об иск[усстве]. Руг[ин] говорит, что он ждет гонений. От Попова получил прекрасное письмо.

Ничего не успел написать, ходил по лесам далеко. Хорошо думал. Обед, вечер с Сережей и Дит[ерихсом] бесцветно. Лег раньше.

Е. б. ж. —

Е. б. ж. Пишу 27-го. Теперь вечер, 8-й час. Утром опять взялся за Катехизис и стал писать так, чтобы было понятно. Не могу сказать, чтобы подвинулся. Но всё вижу возможность. Потом писал и рубил. Письма грустные из Москвы. Лева тоскует и хочет ехать за границу. Я вижу, что нашим, С[оне], Т[ане], всем хочется того же. Пускай, как хотят. Леву жалко и страшно за него. — Сейчас думал: Удивительно, как мог я не видеть прежде той несомненной истины, что за этим миром и нашей жизнью в нем есть Кто-то, Что-то, знающее, для чего существует этот мир, и мы в нем, как в кипятке пузыри, вскакиваем, лопаемся и исчезаем. Несомненно, что делается что-то в этом мире, и делается всеми живыми существами, и делается мною, моей жизнью. Иначе для чего бы было это солнце, эти весны, зимы и, главное, для чего эта 3-х летняя, беснующаяся от избытка жизни девочка, и эта выжившая из ума старуха, и сумашедший. Эти отдельные существа — очевидно не имеющ[ие] для меня смысла, а вместе с тем так энергично живущие, так хранящие свою жизнь, в к[оторых] так крепко завинчена жизнь, — эти существа более всего меня убеждают, что они нужны для какого-то дела разумного, доброго, но недоступного мне.

Живем одни — Таня (на последках и жалко), Ольга, Андр[юша], Жули и А[ндрей] Д[митриевич]. Хорошо, но часто хвораю: больше больных дней, чем здоровых, и оттого мало пишу. Отослал 19 глав очень неконченных. Работаю над концом. Много думал, кажется, хорошего.

1) О свободе воли — просто: человек свободен во всем духовном — в любви: может любить или не любить, больше и меньше. Во всём остальном он не свободен, следовательно, во всём матерьяльном. Человек может направить и может не направить свою силу на служение Богу. В этом одном (но это огромно) он свободен: может везти или быть везомым.

2) Война, суды, казни, угнетение рабочих, проституция и мн[огое] др[угое] — всё это необходимое, неизбежное последствие и условие того языческого строя жизни, в к[отором] мы живем, и изменить что-либо одно или многое из этого невозможно. — Что же делать? Изменять самый строй этой жизни, то, на чем он стоит. Чем? Тем, чтобы, во-первых, не участвовать в этом строе, в том, что поддерживает его: в военщине, в судах, податях, ложном учении и т. п., и во-вторых, делать то, в чем одном человек всегда совершенно свободен: в душе своей заменить себялюбие и всё, что вытекает из него — злобу, корысть, насилие и пр. — любовью и всем тем, что вытекает из нее: разумностью, смирением, милосердием и пр. Как колеса машины нельзя повернуть силой, они все связаны с шестернями и др[угими] колесами, а пустить и не пустить пар, к[оторый] задвигает их легко, так точно страшно трудно изменить самые внешние условия жизни, но быть добрым или злым легко. А это: быть добрым или злым — изменяет все внешние условия жизни.

3) Жизнь наша есть освобождение заключенного, расширение пределов, в которых действует беспредельное начало. — Представляется же нам это расширение пределов материей в движении. Предел расширения в пространстве представляется нам материей. Часть этой материи, которую мы сознаем собою, мы называем своим телом, другую часть мы называем миром. Предел расширения во времени мы называем движением. Часть этого движения, кот[орое] мы познаем собою, мы называем своей жизнью, другую часть называем жизнью мира. — Вся жизнь есть расширение этих пределов, освобождение от них.

Всё неясно, неточно.

Отрываюсь от работы, чтобы записать то, что с утра испытываю невыразимую, умиленную радость сознания жизни любви, любви ко всем и ко Всему. Какая радость! Какое счастие! Как не благодарить То, Того, Кто дает мне это.

Здоровье не худо. Ходил. Ничего не записал. С особенной впечатлительностью читал К[руг] Ч[тения]. Два хороши[х] письма. Пришел Л. Семенов с крестьянином. Совсем опростился. И я не могу не радоваться на него, но не могу и не бояться. Нет ясности, простоты. Но я рад ему и люблю его. — Ездил с Душ[аном] в Телятинки. Говорил с Гусаровым оч[ень] хорошо. Дома — как всегда, и Саша чувствует, что не то. Что-то выйдет?

Одно хотел записать, это — мое ясное сознание своего ничтожества во всех отношениях. —

28 Окт. Е[сли] б[уду] ж[ив].

Встал оч[ень] рано. Всю ночь видел дурные сны. Хорошо ходил. Дома письма. Немного работал над письмом к N. и О С[оцiализмѣ], но нет умственной энергии. Ездил с Душаном. Обед. Чтение Сютаева. Прекрасное письмо хохла к Ч[ерткову]. Поправлял Чуковскому. Записать нечего. Плохо кажется, а в сущности хорошо. Тяжесть отношений все увеличивается.

25-го октября. Всю ночь видел мою тяжелую борьбу с ней. Проснусь, засну и опять тоже. Саша рассказывала про то, что говорится В[арварѣ] М[ихайловн]ѣ. И жалко ее и невыносимо гадко.

26-го Окт. Ничего особенного не было. Только росло чувство стыда и потребности предпринять.