26 октября

Горло и зубы болели. Читал H[istoire] des С[roisades].

Встал не рано и с ломотой усталости во всех членах. С утра работал порядочно над перепиской и приведением в порядок Отрочества, но скоро позвали обедать, a после обеда, почитав немного и посидев с Ал[ексѣевымъ], который приходил ко мне, сделал очень мало. Когда и мог бы — до ужина, чтобы сделать удовольствие Гр[оману], вызвавшемуся переписывать мне, диктовал и читал ему. — Болезнь моя все усиливается и, как кажется, уже не такого рода как была прежде. [[13]].

Отсутствие тела, страстей, чувств, воспоминаний и времени (т. е. вечность) не есть ли отсутствие всякой жизни? В чем же отрада такой будущей жизни, когда невозможно себе представить ее. —

Описание борьбы добра со злом в человеке, покушающимся или только что сделавшим дурной поступок, всегда казалось мне неестественным. Зло делается легко и незаметно, и только гораздо после человек ужасается и удивляется тому, что он сделал. —

Простой народ так много выше нас стоит своей исполненной трудов и лишений жизнью, что как-то нехорошо нашему брату искать и описывать в нем дурное. Оно есть в нем, но лучше бы говорить про него (как про мертвого) одно хорошее. Это достоинство Тургенева и недостаток Григоровича и его рыбаков. Кого могут занять пороки этого жалкого и достойного класа? В нем больше доброго, чем дурного; поэтому естественнее и благороднее искать причины первого, чем второго. —

Встарину я думал, что взяв себе за правило быть основательным и аккуратным в своих занятиях, я могу следовать ему; потом часто повторяемые и никогда в точности неисполняемые такие правила начинали убеждать меня в том, что они бесполезны; теперь же я убеждаюсь, что эти припадки, постоянно ослабевающие и снова возобновляющиеся, составляют нормальное состояние периодической к самому себе внимательности.

Надо привыкать всегда и во всем писать четко и ясно, а то часто бессознательно неясность или неверность мысли скрадываешь от самого себя неестественными оборотами, помарушками и размахами.

Нынче за обедом был разговор о Пущине, и для меня решительно непостижима эта жестокость. Как может человек из за комедии жертвовать основными человеческими чувствами.

Кипр, лежащий на пути от Смирны к Іерусалиму — родина Георгия Победоносца. —

В кампании 1805 года, окончившейся Венским договором, главными сражениями были Ульм, Ваграм и Аустерлиц. —

Рассчетливость отличается от скупости тем, что первая, ограничив как бы ни было тесно или просторно свои потребности, не стесняет их более, между тем как скупость, не определяя своих потребностей, жертвует ими всегда для приобретения. —

Аввесалом был сын Давида, с Филистимл[янами] вооружившийся против него и повисший на своих волосах. — Сегодня видел поразительный сон о Сереже, какая-то дуэль и конфеты. —

Занятия дня. Болезнь. О будущей жизни. Борение при дурном поступке. Рыбаки. Взгляд автора на простой народ. Периодическая внимательность. Чистота и ясность письма. О Пущине. Кипр. Кампания 1805. Разсчетливость и скупость. Авессалом. Сон о Сереже. —

Ездил на охоту, затравил 2 -х, видел пропасть, спал, голова болит.

Не застал Мин[аева]. Обедал у Некр[асова]. Ничего. Вечер у Шевич с Козловой. Тупоумны. А[лександра] П[етровна], ночь. —

Встал поздно, пошел ходить по лесам до завтрака. Приехал С[ережа]. Так же неловко с ним. Попытался писать об иск[усстве]. Но не пошло. Я забираю слишком издалека, да и не в духе б[ыл]. Перед обедом опять ходил далеко и думал хорошее. Вечером тяготился Д[итерихсом] и шахматы.

Рано встал. Опять поправлял Мопассана и ничего не пришлось написать. Напрасно я похвалил 3-го дня. Такое беспокойство, тревога, суета, что тяжело. Вообще в унылом духе я. С Левой радостно. Он борется с похотью и как будто готов сдаваться. Вечером читал драму Писемск[ого] Горькая судь[бина]. Нехорошо.

Да, хорошо бы выразить учение жизни Христа, как я его понимаю теперь.

Нынче 26. 3 дня не писал. За это время событие было то, что я написал П[опову], прося его прекратить переписку с Т[аней]. Она покорилась. Она очень хороша. Нынче лежит, у нее кашель и насморк. Вчера ездил в Ясенки, утром писал письма к Розен и англич[анину], а нынче тоже. 3-го дня тоже работа, проводил Илюшу с Цуриковым. И испытал большую радость — не только не осуждал Илюшу, но жалел и любил его. Такой он слабый и добрый.

Читаю Morticoles и думается, что и моего тут капля меду есть. Очень полезная и знаменательная книга. Нынче умер Павел сапожник. Всё спрашивал жену: не заходили за мной? И всё прислушивался к окнам. А ночью вскрикнул: Идут. Сейчас. И умер. Только старикам, как мне, заметна эта краткость, временность жизни. Это так ясно, когда один за другим вокруг тебя исчезают люди. Только удивляешься, что сам все еще держишься. И стоит ли того (хоть только с этой точки зрения), появившись на такой короткий промежуток времени, в этот короткий промежуток наврать, напутать и наделать глупости. Точно как актер, у к[оторого] только одна короткая сцена, к[оторый] долго готовился к этой сцене, одет, гримирован, и вдруг выйдет и соврет, осрамится сам и испортит всю пьесу.

Думал за это время две казавшиеся мне важными вещи:

1) То, что всякий человек, как бы он ни был порочен, преступен, неучен, неумен, какие бы он ни делал гадости и глупости, непременно считает себя совершенно правым. И сердиться на него за это нельзя и не надо: ему нельзя не считать себя правым. Если бы он не считал себя правым, он не мог бы жить так, как он живет.

Человек одаренный (праведный) и обремененный (грешный) разумом не может жить противно рассуждению. И потому, если он хочет жить противно разуму, он и придумывает такие рассуждения, к[оторые] не только оправдывают его, но доказывают ему, что именно так, а не иначе, он и должен поступать.

Чтобы не считать себя правым — ему надо перестать жить, как он жил.

Человек может только двояко судить о себе: считать себя совсем правым или совсем виноватым. Считает себя совсем правым тот, кто не хочет изменять своей жизни и разум свой употребляет на оправдание того, что было, и считает себя совсем виноватым тот, кто хочет совершенствоваться и разум свой употребляет на познание того, что должно быть.

2) Я думал то, что сознание, чувствование Бога, живущего во мне и действующего через меня, не может быть ощущаемо всегда. Есть деятельности, к[оторы]м надо отдаться вполне, безраздель[но], не думая ни о чем, кроме как об этом деле. Думать же при этом о Боге невозможно, развлекает и не нужно. Нужно жить просто, без усилия, отдаваясь своему влечению, но как только является внутреннее сомнение, борьба, уныние, страх, недоброжелательство, так тотчас сознавай в себе свое духовное существо, сознавай свою связь с Богом, переносись из области плотской в область духа, и не для того, чтобы уйти от дела жизни, а, напротив, для того, чтобы зарядиться силами для совершения его, для того, чтобы победить, одолеть препятствия. Как птица должна двигаться вперед на ногах, сложив крылья, но как скоро препятствие — так раскрыть крылья и взлететь. Я делаю это и мне хорошо. Как только сердито, жутко, уныло, больно — раскрыть крылья, вспомнить, кто ты, и с этим сознанием вернуться к своему месту и делу, и всё легко, и всё тяжелое исчезает. Теперь вечер, 26. Завтра.

Всё так же нездоровится. И не пишется. Голова болит. Вчера приехал Сережа. Написал письма Соне и Андр[юше]. Но кажется мне, что за это время сомнений я пришел к двум, очень важным положениям: 1) то, что я и прежде думал и записывал: что искусство есть выдумка. Есть соблазн забавы за куклами, картинками, песнями, игрой, сказками и больше ничего. Ставить же искусство, как это они делают (то же делают и с наукой) на один уровень с добром, есть sacrilège ужасный. Доказатель[ство], что это не так, есть то, что и про истину (правду) я могу сказать, что истина добро (как Бог приговаривал: добро зело, тёйб), т. е. хорошо, и про красоту можно сказать, что это хорошо; но про добро нельзя сказать, что оно красиво (оно бывает не красиво) или истинно (оно всегда истинно).

Есть только одно добро — хорошо и дурно, а истина и красота это условия хорошие некот[орых] предметов. Другое очень важное это то, что разум есть единств[енное] средство проявления освобождения любви. Кажется, это важная мысль, пропущенная в моем изложении веры.

Престранное дело. Третий день не могу писать. Недоволен всем, что написал. Есть новое и очень нужное для иск[усства], и никак не могу ясно выразить. Письмо от Вандервера.

Теперь утро. Поеду на почту.

Долго — недели три, если не больше — был в низком состоянии духа. Не было больше радости жизни и теснившихся радостных и нужных и важных (для меня) мыслей и чувст. За это время особенно дурного ничего не сделал. Все работал над Кр[угомъ] Чт[енiя]. Нынче решил изменить в нем многое. Дней 6, как возобновил уроки с детьми. Не особенно хорошо. Хуже, чем я ожидал. Гусева арестовали. Были посетители: Новичков, Лиза, нынче Олсуфьев, Варя, Наташа. Нынче первый день я проснулся духовно, поднялся на прежнюю ступень, мож[етъ] б[ыть] даже немного выше. Нынче в постел[и] — еще б[ыло] темно, проснулся и начал думать. Так удивительно хорошо (для себя), что пришел в восхищенье; но не записал. И когда потом стал вспоминать, уже далек[о] не то и не так вспомнил, как оно просияло для меня в первую минуту. Было это вот что:

1) (Записано так; очень неясно.) Жизнь кажется то тем, то другим, то телесным благом, то горем, то болезнью, то трудностью, то радостью, а вся жизнь есть только «воскресение», т. е. увеличение любви, восстание любви из гроба тела. И это неперестающая радость.

И дальше: Все больше и больше считаешь все любимое тобой— собою, а любишь все, и потому не на словах, а на деле становишься Богом.

Как это совсем особенно, с какой-то охватившей, претворявшей все мое существо в одну радость, [силой] я почувствовал это ночью. Теперь читаю, пишу, но не могу восстановить чувства радости, восторга, умиления.

Записать надо еще:

2) Как это люди не видят того, что отрицать существующее устройство общества можно только на основании совершенно нового, иного порядка, основанного не на насилии, а такого совершенно нового порядка мы даже не можем себе представить и не можем знать. Можно отрицать насилие и не как орудие, а как поступок дурной, но отрицать устройство какое бы то ни было, не отрицая насилие — безумно.

3) Одно из самых обычных заблуждений людей — то, чтобы приписывать себе те изменения, к[оторыя] не переставая совершаются в телесной и духовной жизни как отдельных лиц, так и собраний людей, обществ. «Я вылечил, я научил, я устроил», а это все сделало не перестающее движение всего во времени. Изменить, подвинуть можно только себя. (Не точно).

4) Со временем идет духовный рост, освобождение духовного начала, как в отдельном человеке, так и [во] всем человечестве. И двигаются вперед люди если не боками, то мозгами, а то и тем [и] другим вместе. Разумеется, и приятнее и успешнее двигаться мозгами, чем боками. И потому усилия людей, желающих ускорить движение, должны быть направлены на деятельность разумную, сознательную, а не на стихийную, бессознательную.

5) Жизнь это неперестающий рост духовный. Но в детстве, юности, когда вместе с духовным ростом совершается рост телесный, люди легко принимают рост телесный за всю жизнь и отдаются ей, забывая жизнь духовную. Ошибка обозначается, когда тело начинает разрушаться, но исправление её бывает трудно от силы инерции, привычки.

6) Хорошо просыпаясь, вставая, сказать себе: Помоги мне, Бог мой (во мне и вне меня), прожить этот день или хоть ту часть его, к[отор]ую мне придется прожить еще, по моей, согласной с твоей, божеской воле.

7) (Очень важное). Непротивление злу насилием — не предписание, а открытый, сознанный закон жизни для каждого отдельного человека и для всего человечества — даже для всего живого.

Закон этот непереставая исполняется. Волки вырождаются, кролик[и] размножаются. Закон этот, как всякий закон, есть идеал, к которому само собой бессознательно стремится все живое и должен стремиться каждый отдельный человек.

Закон этот кажется неверным только тогда, когда он представляется требованием полного осуществления его, а не (как он должен пониматься) как всегдашнее, неперестающе[е], бессознательное и сознательное стремление к осуществлению его. Иконников, Кудрин, Куртыш исполняют сознательно закон непротивления; Николай с Столыпиным и революционеры, уничтожая самих себя, врагов непротивления, бессознательно содействуют осуществлению закона.

8) Странно, что мне приходится молчать с живущими вокруг меня людьми и говорить только с теми далеким[и] по времени и месту, к[отор]ые будут слышать меня.

Почти месяц не писал. Все занят Кр[угомъ] Чт[енiя]. Хочу назвать: «Учение жизни». И на душе оч[ень] хорошо, все ближе к смерти, встречаемой, как все представляющееся в будущем, как благо. Начал худож[ественное]. Но едва ли нетолько напишу, но едва ли буду продолжать. Начал тоже письмо Сербке. Все хочется короче и яснѣ[е] выразить ошибку жизни христ[iанскихъ] народов. — Получил вчера книгу от Китайца. Заставляет думать. Много думается. Записать хочу пустяки.

1) Получаю письма от юношей, в дребезги разбивающия все мое миросозерцание. Прежде я досадова[лъ] на легкомысленную самоуверенность и ограниченность, потом хотелось показать ему всю его глупость, теперь же почти не интересует. Т. е. интересует, пока я ищу, нет ли справедливого упрека, но потом оставляю. Ведь только подумать о том, как в моей семье никакие доводы, никакая близость, даже любовь не могут заставить людей перестать утверждать, что 2×2=5; какже хотеть переубедить чужи[хъ], далеких людей? Как вчерашн[яго] социалиста или озлобленного христианина крестьянина. Да, великое слово Франциск[а] Асиз[скаго]: когда будет радость совершенна[я]. Да, много из моих последователей берут из христианства тольк[о] его отрицающую зло сторону. Истинное христианство не сердится на нехристианские поступки людей, а старается только самому не поступать не христиански — сердиться.

2) Какое удивительное сумашествие: убивать людей для их блага!

3) Как я прекрасно забыл все прошедшее и освободился от мысл[и] о будущем. Да, начинаю в этой жизни выходить из неё, из главна[го] условия её: времени.

Буду почаще писать, если буду жив. Несколько дней оч[ень] нездоровится. Изжога и слабость и зябкость. Слава Богу, не мешает жить.

Не спал до 3-х, и б[ыло] тоскливо, но я не отдавался вполне. Проснулся поздно. Вернулась С[офья] А[ндреевна]. Я рад ей, но оч[ень] возбуждена. Вчера нашел письмо Леон[ида] Семенова. Нынче ходил бодрее. Написал письма Леон[иду], Кони, Толстому, Наживину. Приехал Страхов. Ничего не делал утром. Хорошее письмо Ч[ерткова]. Он говорит мне яснее то, ч[то] я сам думал. Разговор с Стр[аховым] б[ыл] тяжел по требованиям Ч[ерткова], потому ч[то] надо иметь дело с правит[ельством]. Кажется, решу всё самым простым и естественным способом — Саша. Хочу и прежние, до 82. Ездил верхом с милым Душ[аном]. Потом молодой человек, медленно мыслит, но разумно. Хочется еще поговорить с Гусаровым. Не мог заснуть. Слаб, но лучше. Иду обедать.

Вечер. Еще разговор с Страховым. Я согласился. Но жалею, ч[то] не сказал, ч[то] мне всё это оч[ень] тяжело, и лучшее — неделание.

Видел сон. Грушенька, роман, будто бы, Ник. Ник. Страхова. Чудный сюжет. Написал письмо Ч[ерткову]. Записал дл[я] О соц[iализмѣ]. Написал Чуковско[му] О смертн[ой] казни. Ездил с Д[ушаномъ] к М[арьѣ] А[лександровнѣ]. Приехал Андрей. Мне оч[ень] тяжело в этом доме сумашедших. Ложусь.

Все больше и больше тягощусь этой жизнию. М[арья] А[лександровна] не велит уезжать, да и мне совесть не дает. Терпеть ее, терпеть, не изменяя положения внешнего, но работая над внутренним. Помоги Господи.