17 ноября

Целый день был дома, писал немного. Все, что написано, слишком небрежно подмалевано, много придется переделывать. Завтра еду в Шелк[овую]. Еще раз писал п[исьма] Д[ьякову] и Р[едактору], к[оторыя] опять не пошлю. Р[едактору] слишком жестко, а Д[ьяковъ] не поймет меня. Надо привыкнуть, что никто никогда не поймет меня. Эта участь, должно быть, общая всем людям, слишком трудным.

Занятия. Колумб. Табак. Терск. Релье. Мунца. Казачьи выражения. Семейные названия. Увеличение Терека. Песня о Александре Мак [едонском]. Правила о девках. Несвоевременная физиономия. Клевета. Самообманывание. Ложная привычка ожидания. Противоположность веры в молодости. Утопленники.

С утра переправлял Р[оманъ] Р[усскаго] П[омѣщика], растянуто жестоко. Гимнастика, обедал дома и опять тоже работал до 9 часов. Поехал к Боткину, застал там Друж[инина], приятно провел вечер, я был добр и скромен и от этого хорошо было. Спорили с Боткин[ымъ] о том, представляет ли себе поэт читателя, или нет. Он склонен к туманности. Д[ружининъ] б[ылъ] добродушен. Получил 100 р. от Колб[асина].

Ездил с Сережей, дома обедал. Вечер у Аксак[овыхъ], гордость страш[ная]. Спорил о Гоголе напрасно.

Разговор о земстве с Сверб[еевым]. Админ[истрация] чувств[ует], что власть одна, a Троицын день — березки.

Читал Верна. Движение без тяготенья немыслимо. Движенье есть тепло. Тепло без тягот[енья] немыслимо.

После смерти жизнь может быть химическая, после здешней физической. У Отца В[ышнего] обители многи суть.

Также не мог писать, поработал топором. Пустой день. Делал пасьянсы и дум[ал], написал письма Чертк[ову], Хохлову и Страхову.

Прошло 12 дней, полных событий, практической жизни, но как будто пустых в смысле духовной жизни. Ничего не записано в книжечке, кроме имен крестьян, просящихся в столовые и т. п. Постараюсь восстановить приблизительно прошедшие дни. Впрочем, одно оказалось записанным, именно:

1) Все науки, искусства, все просвещение хорошо, только бы для приобретения плодов его не нужно было задавить, не дать жить, лишить блага, огорчить ни одного человека. А оно, всё наше просвещение, построено на трупах задавленных людей.

Нынче 17. Встали рано, провожали Леву и Раевских в Москву. Потом писал статью маленькую в газету. Не кончил и не послал. Проводил Владимирова. Ходил в Гаи и к Мордвинову, тщетно ждал почту, читал Башкирцеву. Теперь 10-ый час.

Вчера 16. Поправлял 7-ю и 8-ю главы. 7-ю кончил. 8-ю не мог кончить. Проводил Эл[ену]П[авловну] и И[вана] Ив[ановича]. Приезд Владимирова, замечат[ельный] земский деятель, богач из мужик[ов]. Тип из Смены. Был Богоявленский. Наташа.

15. 3-го дня. Писал 7-ю и 8-ю. Вечер у Мордвиновых. Я ушел рано. Ходил к Н[аташе] с Тулинов[ым] и Поляк[овым]. Утром приеха[ли] Тулинов и Поляк[ов]. Милые ребята.

14-го вечером приехал Лева. Утром приехали родители Раевские. Тоже писал 8-ю главу.

13-го ездил в Грязновку с Машей.

12-го. Приезд Чистякова. 11-го писал статью о столовых.

11. Приезд Дуброви[на]. 10. Приезд мальчиков Раевских с Бергер[ом]. 9. У Мордвиновых. Не помню остального. Здоров. Нет духовной жизни. Большие пожертвования — более 10 т[ысяч]. Дело идет равномерно. Но нет удовлетворения. Нет и стыда и раскаяния. Еще день полный б[ыл] посвящен устройству столовых в Никитском и Пашкове, еще день в Горках. — Завтра, е. б. ж.

Вчера почти ничего не писал. Один с дочерьми. Как хорошо с ними. Это баловство. Это теплая ванна для чувств. Письмо от Андрюши, очень хорошее. В газетах борьба из-за Репинск[ого] определения искусс[тва], как забавы. Как подходит к моей работе. Всё не выяснилось вполне значение искусства]. Ясно, и могу написать и доказать, но не кратко и просто. До этого не могу довести. Вчера письмо от Ив[ана] Мих[айловича]. Опя[ть] о духоб[орах].

Забава хорошо, если забава не развратная, честная, и за забавы не страдают люди. Сейчас думаю.

Эстетика есть выражение этики, т. е. по-русски: искусство выражает те чувства, кот[орые] испытывает художник. Если чувства хорошие, высокие, то и искусст[во] будет хор[ошее], высок[ое] и наоборот. Если художник нравств[енный] человек, то и искусство его буд[ет] нравств[енным] и наоборот. (Ничего не вышло.) Думал нынче ночью:

1) Мы радуемся на успехи наши технические — пар...., фонографы. И так довольны этими успехами, что если нам скажут, что успехи эти достигаются только при гибели челов[еческих] жизней, то, пожимая плечами, говорим: надо постараться, чтоб этого не было: — 8-ми час[овой] день, страхования рабоч[их] и т. п., но из-за того, что несколько людей гибнут, нельзя отказываться от тех успехов, к[оторых] достигли, т. е. fiat зеркало, фонограф и т. п., pereat несколько людей. Стоит только допустить этот принцип, и нет предела жестокости, и очень легко добывать всякие технич[еские] усовершенствования. У меня б[ыл] знакомый в Казани, к[оторый] в свою Вятск[ую] деревню за 130 верст ездил вот как: он покупал на конной пару лошадей за 20 р[ублей] (лошади б[ыли] очень дешевы), запрягал их и гнал 130 верст до места. Иногда они добегали до места, и у него оставались лошади и стоимость проезда, иногда не добегали части пути, и он нанимал. Но все-таки ему обходилось дешевле, чем нанимать ямских. Еще Свифт предлагал есть детей. И это б[ыло] очень выгодно. В Нью-Йорке компании жел[езных] дорог по городу давят каждый год несколько человек прохожих и не переделывают переезды так, чтобы не б[ыло] возможности несчастий, п[отому] ч[то] переделка эта стоит дороже, чем уплата семьям ежегодно раздавленных. То же происходит и в технич[еских] усовершенств[ованиях] нашего века. Они делают[ся] жизнями человеческими. А надо ценить каждую жизнь человеч[ескую], не ценить, а ставить ее выше всякой цены, и делать усоверш[енствования] так, чтоб жизни не гибли, не портились, и прекращать всякое усоверш[енствование], если оно вредит жиз[ни] челов[еческой].

Второй день думаю с особенной ясностью вот о чем:

1) Моя жизнь — мое сознание моей личности всё слабеет и слабеет, будет еще слабее и кончится маразмом и совершенным прекращением сознания личности. В это же время, совершенно одновременно и равномерно с уничтожением личности, начинает жить и всё сильнее и сильнее живет то, что сделала моя жизнь, последствия моей мысли, чувства; живет в других людях, даже в животных, в мертвой материи. Так и хочется сказать, что это и будет жить после меня. Но всё это лишено сознания и потому я не могу сказать, что это живет. Но кто же сказал, что это лишено сознания? Почему я не могу предположить, что это всё объединится новым сознанием, кот[орое] я справедливо могу назвать моим сознанием, потому что оно всё составится из моего? Почему не может это другое, новое существо жить вместе с теми существами, к[оторые] теперь живут? Почему не предположить, что мы все — частицы сознания других, высших существ, таких, какими мы будем. «У отца моего обители многи суть», не в том смысле, что места разные есть, а в том, что сознания личности разные: одни включаются, переплетаются с другими. Ведь весь мир, какой я знаю с его пространств[ам], временем, есть произведение моей личности, моего сознания. Как только другая личность, другое сознание, так совсем другой мир, элементы которого составляют наши личности. Как в ребенке, во мне понемногу зарождалось сознание (кот[орое] сделало и то, что я себя ребенком, зародышем даже, вижу отдельны[м] существом), так оно зарождаться будет и теперь, уже зарождается в последствиях моей жизни, в будущем моем я после моей смерти. Церковь есть тело Христово. Да, Христос теперь в своем новом сознании живет жизнью всех живых и умерших и будущих членов церкви. Так же будет жить и каждый из нас своею церковью. И у самого ничтожного будет своя ничтожная и может быть плохая церковь, но церковь, составляющая новое тело его. Но как? Вот этого-то мы не может представить себе, п[отому] ч[то] ничего не можем представить себе вне нашего сознания. И не обители, а сознания многи суть. — Но тут последний, самый страшный неразрешимый вопрос: зачем это? Зачем это движение. Эти переходы из одних низших, более частных сознаний в более общие — высшие? Зачем? Это тайна, кото[рую] мы не можем знать. В этом-то и нужен Бог и вера в Него. Толь[ко] Он знает это и надо верить, что это так надо.

2) Еще думал нынче же совсем неожиданно о прелести — именно прелести — зарождающейся любви, когда на фоне веселых, приятных, милых отношений начинает вдруг блестеть эта звездочка. Это вроде того, как пахнувший вдруг запах липы или начинающая падать тень от месяца. Еще нет полного цвета, нет ясной тени и света, но есть радость и страх нового, обаятельного. Хорошо это, но только тогда, когда в первый и последний раз.

3) Еще думал о той иллюзии, которой все подвержены, а особенно люди, деятельность к[оторых] отражается на других, иллюзия, состоящая в том, что, привыкнув видеть действие своих поступков на других, этим воздействием на других поверяешь верность своих поступков.

4) Еще думал: Для гипнотизации нужна вера в важность того, что внушается (гипнотизация всех художеств[енных] обманов). Для веры же нужно невежество и воспитание доверия.

Сегодня поправил предисловие к Карп[ентеру]. Получил телегр[амму] от Грота. Хочу отправить 10 гл[аву]. От Буланже грустное письмо.

Нездоров, но живу духом. Ничего не писал.

Боже мой, как трудно жить только перед Богом — жить, как жили люди, заваленные в шахте и знающие, что они оттуда не выйдут и что никто никогда не узнает о том, как они жили там. А надо, надо так жить, п[отому] ч[то] только такая жизнь есть жизнь. Помоги мне Господи.

Целая неделя. Написал Что в[идѣлъ] в[о] с[нѣ] (порядочно) и поправлял коректур[ы] присланного Ч[то] д[ѣлатъ]? и немного серьезнее с Дориком. Живется хорошо. Сознание смысла жизни в исполнении не проходит, a скорее, усиливается. Ох, боюсь похвастаться. Ч[ертковъ] болен, и мне б[ыло] очень страшно потерять его. Неужели и это забота о себе? Умилившее меня письмо Суткового. Начал нынче было писать Отца Вас[илi]я, но скучно, ничтожно. Все больше и больше думается о значении дилеммы, разрешаемой революцией. Очень хочется написать. Записать:

1) Что сновидения — воспоминания, видно из того, что не знаешь, что б[ыло] прежде и ч[то] после. Связываешь же все воспоминания в последовательный ряд событий в момент пробуждения. От этого и кажется, что длинный сон кончается и сливается с звуком действительным, пробуждающим.

2) Подумал, что если буду так совершенствоваться, то, du train que cela va, нечего будет делать скоро. Какое безумие! Не бойся, 1000 лет пройдет, и то не очистишься от самой мерзкой грязи, а что дальше, то идеал дальше. Идеал — полное отречение, а ты в теле.

Нынче в М[ысляхъ] м[удрыхъ] л[юдей] чудная выписка Лаотсе, к[оторую] я нынче только как следует понял, что совершенство и польза, и значение, и употребление — только в пустоте. Ступица, сосуд, двери. Для человека высшая и сила, и польза, и благо — в отречении от себя.

3) Часто, особенно теперь, с новой силой вспоминаю и понимаю: Fais ce que dois, advienne que pourra. Человек ходит, Бог водит. Все в этом: в том, чтобы не думать о последствиях поступков, а о доброте, божественности поступков. Понимание этого изменяет всю жизнь.

4) Я не движусь, а открываюсь сам себе. Сознавать это особенно важно п[отому], ч[то] если думаешь, что движешься, то занят условиями, последствиями движения. Если же знаешь, что ты еси вечное, непространственное, божеское «я», то не думаешь о движении, а только о том, чтобы быть тем, что ты еси, т. е. свободным, даже всемогущим.

5) Как странно и смешно просить Бога. Не просить надо, а исполнять Его закон, быть Им. Одно человеческое отношение к Богу это то, чтобы быть благодарным Ему за то благо, к[оторое] он дал мне, как частице Его. Хозяин поставил своих работник[овъ] в такое положение, что, исполняя то, что он показал им, они получают высшее доступное их воображению благо (благо душевной радости), а они просят его о чем-то. Если они просят, то это значит только то, что они не делают то, что им предназначено.

6) Удивительное место Паскаля, где он говорит: «Наша душа брошена в тело, где она находит: число, время, измерение», — я бы сказал: пространство, время, материю, движение. «Он рассуждает об этом и называет это природой, необходимостью и не может мыслить иначе». То самое, что я думаю теперь. И какое ужасное заблуждение думать, что то самое, что ограничивает истинную жизнь, и есть сама жизнь.

7) Понятны верования буддизма о том, что пока не дойдешь до полного самоотречения, будешь возвращаться к жизни (после смерти). Нирвана — это есть не уничтожение, а та новая, неизвестная, непонятная нам жизнь, в к[оторой] не нужно уже самоотречения. Неправ только буддизм в том что он не признает цели и смысла этой жизни, ведущей к самоотречению. Мы не видим его, но он есть, и потому эта жизнь также реальна, как и всякая другая.

8) Ничего нет гнуснее того эгоизма, к[оторый] относится к своему телесному я, и ничего выше того, к[оторый] сознает одно свое духовное я и ему одному служит.

Нынче приезжает Лева. Буду работать и запишу результаты. Боюсь. Я уже теперь плох.

Был жив, но очень б[ыл] слаб. Прочел и ответил несколько писем. Были интересные. Ездил к М[арье] А[лександровне] с Сашей. Было оч[ень] приятно. Вечером почувствовал себя дурно, проспал обед, до 10-го часа. И потом дурно себя чувствовал. Был Булыгин, я так ослабел, что забыл про его сыновей, забыл, сколько им лет. Ночь спал тяжело. Еще вчера было так тоскливо просыпаться и начинать день, что я записал где-то: неужели опять жить!

Сегодня 17 Н. Очень был слаб, лежал в постели до 12-ти. Встал, читал письма, журнал Теософии, газету, как всегда, Н[а] К[аждый] Д[ень] в 3-х изданиях. Утром же записал № в Дет[скую] Мудрость не совсем хорошо. И начал писать о правительстве. Не кончил, но думаю дописать. Поел немного. Теперь свежее. Теперь 8-й час. С[офья] А[ндреевна] едет в Москву.