17 ноября 1852 года

Целый день был дома, писал немного. Все, что написано, слишком небрежно подмалевано, много придется переделывать. Завтра еду в Шелк[овую]. Еще раз писал п[исьма] Д[ьякову] и Р[едактору], к[оторыя] опять не пошлю. Р[едактору] слишком жестко, а Д[ьяковъ] не поймет меня. Надо привыкнуть, что никто никогда не поймет меня. Эта участь, должно быть, общая всем людям, слишком трудным.