12 декабря

— Утром поправил Юности первую тетрадь, написал последнее письмо В[алерiи], гимнастика, обедал один у Дюсо. К Боткину, дома мечтал, к Дружинину — приятно. П[анаевъ?] нехорош. Мне очень грустно. Видел во сне резню на полу. И коричневую женщину на груди, она, наклонившись, голая, шептала.

Наколол дров, топлю печку. Все дни живу бесцветно но прозрачно, всех люблю естественно, без усилия. Читал. Пошел ходить. Женщина, припадающая на одну ногу, но сильная. Дома братья Берсы и их родные. Мне и с ними б[ыло] хорошо. Маша приходила прощаться; скучает. Атмосф[ера] дома дурная, тяжелая, надо тем больше держаться. А Таня, бедная, хочет замуж во что б ни стало, выбор все-таки лучше, чем мог бы быть. Маша сказала, что и М[арья] А[лександровна] то же сказала, что и Теличеева. А я так плох, что в душе не согласен. Да, это настоящее дело. Как легко сказать и как трудно чувствовать так, чтоб делать то, что говоришь. Да, вчера или третьего дня, был у Фета. Он рассказывал о споре с Страховым. Он, Ф[ет], говорит, что безнравственно воздерживаться в чем-нибудь, что доставляет удовольствие. И рад, что он сказал это. Зачем? Тут же пришел Грот и недоволен диссертацией Гилярова. Тоже зачем? Зачем Гилярову защищать себялюбие? Зачем Гроту защищать любовь?

Да, еще вчера с женой чуть не начал спор о том, почему я не учу своих детей. Я не вспомнил в то время, что хорошо быть униженным. Да: есть совесть. Люди живут либо свыше совести, либо ниже совести. Первое мучительно для себя, второе противно. Лучше то, чтобы жить по растущей совести всегда немного выше ее, так, чтоб она дорастала то, что взято выше ее. Я живу выше, выше совести, и она не догоняет: и в том, что оскорбляюсь и всё чувственен и тщеславен, что не хочется не печатать до смерти.

Всё та же боль. Читаю новый журн[ал] амер[иканский] и борюсь с болью — успеш[но]. Был Булыг[ин] и Биб[иков]. Очень слаб еще Бул[ыгин]. Вчера Ал[ексей] Митр[офанович] восхищался моей комедией. Мне неприятно даже вспомнить. 12-й час, иду наверх.

Много перестрадал в эти дни и, кажется, подвинулся вперед к спокойствию и добру — к Богу. Много читаю об искусстве. Уясняется. Даже и не сажусь писать. Маша уехала. Приехали Чертковы. Нынче написал послесловие к воззванию.

Духовно меньше хорошо, от того что не могу привыкнуть к мысли, что моя деятельность кончена. Надо нетолько примириться, но радоваться. Значит, Бог не хочет. Записать надо. Теперь 1-й час. Запишу завтра.

Вечер провел за чтением. Проводили Соню.

12 Дек. Всё по-старому, по-обычному, В постели записал только письмо Фиалко, революционеру, рассудителю о религии. Письма. Трогательное, длиннейшее от Копыла. Всё за что-то сердится, язвит. Я не читал всего, но рад, что ни малейшего зла не чувствую, но прямо жалко. Он, верно, больной. Поправлял Сон. Еще придется поработать. Но форма эта может быть удачная.

На душе не дурно, но нет того умиления и той твердости, к[отор]ые были от сознания своего работничества Ему. Может быть, прийдет, а мож[ет] б[ыть], прошло. И надо новое. Сейчас подумал оч[ень] странное, а именно, что для того, чтобы быть с Богом, быть в настоящем, быть неподвижным, надо не переставая двигаться. Je m’entends, т. е. что для того, чтобы быть с неподвижным, вечным, надо не переставая отодвигать то, что отделяет от него. Иду обедать.