16 декабря

Исполнил все, исключая писанья. — Всегда вста[ва]ть рано. С утра писать письма и повесть, съездить на Калымажный двор и в баню, послать в совет и ко Львову, обедать дома и вечером у Князя Анд[рея] Ив[ановича] играть и волочиться за княги[ней]. Купить сукна и нот после обеда.

Пропустил вчерашний день, ничем впрочем незамечательный, исключая того, что я вожусь все с глупым рассказом, и охотился. Хилковский, кажется, плох писать. Мне нужно самому, по крайней [мѣрѣ], еще раз переписать этот рассказ для того, чтобы он был порядочен.

11, 12, 13, 14, 15, 16. Насморк и горловая боль не прекращаются. Два раза имел неосновательность ходить на охоту (с Сулимовским). 3-го дня приехал Алексеев. Начал вчера З[аписки] Ф[ейерверкера], но нынче ничего не писал, кончил И[сторiю] К[арамзина]. —

С видом руки — особенно красивой — почему-то невольно соединяется понятие власти. Иногда глядя на прекрасную руку, воображаешь: что, ежели бы я зависел от этого человека. —

Взял у Алексеева 28 р. — На покупки себе и Алешке материй 4, 80, 1—50 Епишке, водка 20, долг за водку 1, — 5, Епишке 20, Сулимовскому долгу 40 — и того 8—15.

У человека, живущего не физичееким трудом, а мечтами, нет молодости; то считаешь себя еще молодым, чтобы наслаждаться, и вдруг, не успев насладиться, видишь себя уже устарелым.

Борисом Годуновым основаны крепости в Дагестане — в Тарках, на Тузлуке (озере) и Буйнаке.

Род Романовых происходить от Андрея Кобылы, Прусского выходца в XIV веке. Потомок его Роман Юрьев был отцом Анастасии, первой жены Іоанна Грозного и дедом Михаила.

В 1785 году выходец турецкий Шейх Мансур был первым возмутителем Кавказа. В 1791 он был взят при завоевании Анапы и отослан в Соловецкий монастырь. —

Ногаец Аиб лечил мое горло порошком чернильного ореха. Он уверяет, что гладкий орех полезен для мущин, а шишковатый для женщин. —

Читал рассказ Писемского Леший. Что за вычурный язык и неправдоподобная канва!

Жорж Санд: Si une femme d’esprit n’est pas originale, elle est méchante. —

Под предлогом болезни я отступаю от порядка и беспорядочность усиливает ежели не физическую, то моральную болезнь (мнительность), тогда как, напротив, надо стараться порядком обуздывать ее. Утро и пробуждение располагает к планам, самоуверенности и надежде на успех. Я пил водку и лгал. Надо привыкнуть к мысли, что нельзя жить для наслаждения, а должно жить для одной пользы. Наслаждение представится само. —

Я живо представил себе нынче, в то время как меня брили, как смертельная рана, данная уже израненному человеку, мгновенно должна изменить его расположение — из отчаянного сделать кроткого! —

Алексеев, слушая мои рассказы, вдруг с истинным чувством сказал: каково мое положение — дожить до 40 лет и не иметь воспоминаний, и потом вдруг начал врать, выдумывать, — подделывать воспоминания. Сулимовский с обыкновенной своей грубостью рассказал мне, как Пистолькорс ругает меня зa Розенкранца; это сильно огорчило меня и охладило к литературным занятиям, но объявление Современника на 1854 год снова возбудило меня к ним. —

События. Рука — выражение власти. Счеты. Молодость. Крепости Годунова на Кавказе. Род Романовых. Шейх Мансур. Чернильный орех. Леший. Мысль Ж. Занда. Влияниe болезни. Влияние утра. Отступление от правил. Наслаждение в жизни. Предсмертная перемена. Алексеев. Влияние Пистолькорса и Современника.

— Встал в 1 / 2 3-го, свеж, пошел к Ковал[евскому], взял матер[ьялъ] для ист[орiи], обделал дело Б-й Зуб[кова]?, к Боткину, у него продержал коректуры и приятно болтал, к Дружин[ину], от него к А. Толстому. Прутковщина. Его мать добродушно-лихая, славная госпожа.

Спал д[урно]. Поколол дров, истопил и ничего не делал до 3. Иду гулять. Получил письмо хорошее от Вл. Ф. Орлова. — О соске надо. Не писал. Пошел гулять. Дома Эртель — дитя, Тихомирова, Матильда. Книги из библии и евангелия хуже, чем могли бы быть. Апостолы и библия ввели неясность. А всё только в том. Процесс прогресса. Мир идет вперед к Ц[арству] Б[ожию], как золото промывается. Золота не прибавляется, а только песок промывается. Потом с Левой, Машей и Таней сидели любовно.

И точно, если буду жив. Вчера лег и не мог спать. Сердце сжималось, и, главное, мерзкая жалость к себе и злоба к ней. Удивительное состояние! При этом нервный подъем, ясность мысли. Я бы мог написать этими усилиями прекрасную вещь. Встал с постели в 2, пошел в залу ходить. Вышла она, и говорили до 5-го часа. То же, что бывало. Немного мягче с моей стороны. Кое-что высказал ей. Я думаю, что надо заявить правительству, что я не признаю собствен[ности] и прав, и предоставить им делать, как они хотят. Встал в 10. Гулял. Молился. Молитва становится чем-то механическим: стараюсь прочесть всё. А между тем жаль оставить ее. Нынче что-то сильно думал во время молитвы, теперь забыл. Дома писал порядочно — подвинулся.

Всё не могу перейти в простой ласковый, любовный тон, не только с нею, но и со всеми. Доказательство, что вина во мне. Последние слова мои вчера были: не суди меня; а я себя сужу за то, что мало любовен — ищи того же в себе. — Вероятно, что-нибудь запало ей из моих слов, что — не знаю, но запало. Ездил верхом через Овсян[никово] на Козловку. Письмо вчера анонимное: говорит — «за спасение одн[ого] юноши — медаль, сколько же тебе?» Рассказыва[ет], как он пал. Нынче письма от Никифорова, Черткова. Читаю пустяки, Дюма. — Нервы как будто спустились. Теперь 10-й час, иду наверх.

Написал на своем портрете французскому художнику Robert Castor следующее:

«Le but de notre existence n’est pas en elle même. Il est au delà.

Notre vie est une mission dont nous pouvons connaître les devoirs, mais point le but».

Продолжаю записывать.

Главное различие людей не в том, как они думают: богаты ли мыслями, и широкий ли круг обхватывает их мысль, и много ли они знают, т. е. помнят, а в том, чтò они думают, чтò привлекает к себе их мысль, и чтò они знают, т. е. запоминают.

Писал немного Алек[сандра] I. Но плохо. Пробовал писать воспоминания — еще хуже. Два дня совсем ничего не писал.

Все нездоров желудком и был очень сонен умственно и даже духовно. Ничто не интересует. Такие периоды я еще не привык переносить терпеливо. — В Москве продолжаются ужасы озверения. Известий нет, поезда не ходят. Иногда думаю написать соответственно Обращению к Царю и его п[омощникамъ] — к интелигенции и народу. Но нет сильного желания, хотя знаю ясно, что сказать. — Все борюсь с своей антипатией к N. N. и почти безуспешно. Вчера он не понял, начал из середины, не понимая, и у меня заколотило сердце. Colère rentrée еще хуже. Надо, надо победить. От Ч[ерткова] телеграмма. К[онецъ] В[ѣка] вышел 23, 10. Из Москвы ничего не знаю. Записать надо:

1) Часто прямо чувствую, (мож[етъ] б[ыть], это и заблуждение, прелесть), что через меня хочет пройти, требует выражения мне ясная истина, и я все не могу облечь ее в наиболее доступную форму. Истина эта простая, до глупости простая: что людям лучше жить не каждому для себя, а для всех, как хочет того Бог. И что это лучше и для тела и для души. Может быть, и удастся сказать это. Разумеется, не для того, чтобы меня хвалили или чтобы радоваться на то, что я сделал, а для того только, чтобы сделать, что должно. — Только бы быть поджожками костра. Пускай сгореть прежде, чем займется костер.

2) Смотрел, одеваясь, на портрет Гарисона и подумал о том, как он был велик, когда издавал свой «Non-resistant» и как потом — не то что опустился, а стал незначущим, когда ездил в Англию и говорил речи и занимался женским вопросом. Подумал об этом, прикинул на себя, и так мне ясно стало, что все мы орудия Божии, что Он проявляется через всех нас и не исключительно и больше через кого нибудь одного, а через всех: в одном в одно время и для одних людей, в другом в другое время и для других людей. Все мы равны, все — органы Бога; в одном он больше открыт в одно время, в другом — в другое. Так и надо смотреть на людей, на всех людей.

Да, еще: ясно пришел в голову рассказ — сопоставление параличной старушки, радующейся на то, что может уже до печки дойти, с плешивым Потоцким: «Ah, que je m’embête!»

29 Ноября упал с лошади, зашиб руку. Теперь проходит. За это время много было, все больше и больше, хороших писем. Нисколько не увлекаюсь и не желаю распространенi[я], как бывало прежде, а просто рад, что мог и могу служить людям хоть чем нибудь. Как странно, что вместе с добротой приходить смирение — скро[мность]. Мне теперь не нужно, как прежде, притворяться смиренным. Как тольк[о] работа в себе, так сейчас видишь, что не только гордиться, но радоваться не на что. Радуюсь только на то, что мне незаслуженно хорошо, и что ближе к смерти, то все лучше и лучше.

Все занят Кр[угомъ] Чт[енiя]. Главное — порядок отделов. Кажется, теперь близко к концу распределение, редакция же самых мыслей — еще огромная работа. Переписаны только три. Был Анд[рей] с новой..... Очень б[ыло] тяжело, хотя старался, как мог, и ничем не провинился. С С[ережей], со всеми хорошо, даже со стражниками. «Радуйся, если тебя ругают». Записать надо, кажется, очень мног[ое]. Гусева все не выпускают, хотя давно, с 22 обещали и в Туле и в Петерб[ургѣ].

1) Грехи потому грехи, т. е. ошибки, что приводят к обратным последствиям того, для чего они совершаются. Наслаждение едой, питьем, половой похотью, богатством, славой. Все ощущен[iя] радости ослабевают от удовлетворения.

2) Отсутствие религии производит, вследствие отсутствия одной свойственн[ой] человеку работы над собой, потребность перенесения этой работы на других, производит столь распространенно[е] в наше время сумашествие поучения, осуждения других и заботу об устройстве не своего внутреннего мира, а веществена[го], внешнего мира.

3) Революционеры не успевают в своей деятельности преимущественно п[отому], ч[то] они грубо определяют то, что должн[о] быть, и даже как то, что должно быть, должно совершиться. Это поспешность, нетерпеливость, ребячество. Перевороты успешные совершаются только религиозным путем, когда люди думают тольк[о] о себе, о своей жизни, а не определяют переворот в жизни общей.

4) Пора человеку узнать себе цену. И как удивительно сознание своей духовности дает человеку в одно и тоже время и высшее сознание своего достоинств[а] и низшее смирение; сознанi[е] достоинства, не похожее на возвеличение себя, гордость, но заявляющее гораздо большия, чем гордость, требования, — и смирение, не похожее на покорность человеку, но спускающееся еще гораздо ниже. (Все плохо.)

5) Какое безумие — работать для устройств[а] жизни! Живи сам для себя, для Бога, а жизнь уже устроится наилучшим образом. А то люди, живя дурно, жесток[о] — цари, министры, революционеры, живя дурно, этой самой своей дурной жизнью думают устроить хорошую жизнь.

6) «Но какже не устраивать жизнь, не поддерживать существующее устройств[о], не заботиться об этом устройстве, погибнет все». Да ведь и так уже давно все погибло и держится тем, что тольк[о] губит еще больше. Как промотавшийся, весь в долгах человек не может не увеличивать своих долгов для того, чтобы продолжалась ведомая им жизнь. (Скверно.)

7) Поразительно извращение мысли у людей ученых и сохранение её цѣлост[и] у людей неученых. Причина этого — отрицанi[е] души у ученых и признание её у неученых.

8) Телесная праздность возможна только при излишке труд[а] работающих.

9) Определение мира, как произведения движения материи, по Марксу, Энгельсу, Феербаху, Дицгену, гораздо, несравненно сложнее, труднее и запутаннее и, главное, еще больше безосновно, чем опредѣлен[iе] Бога.

10) Бог есть любовь. А любовь во всех верах. —

11) Без религии, т. е. установленного отношен[iя] к бесконечному духовному, человек — бесхвостая обезьяна, умеющая делать фонографы, баллоны, бомбы и т. п.

12) Люди нашего времени, особенно ученые, нетолько не знают религии никакой, но не знают даже того, что такое религия; хуже этого: думают, что знают, предполагая под религией разговоры и произвольны[я] рассуждения о неопределенных предметах: душе, Боге и т. п. Люди эти похожи на того лакея знаменитого математика, к[отор]ый, видя, что его хозяин пишет мелом на доск[ѣ] буквы и цифры, решил с своим[и] приятелями, что занимается професор тем, чтобы рисовать линейки значков и циф[ръ] на черной доске.

13). Хорошо обращаться с людьми так, как будто ты прощаешься с ним[и] перед смертью. И тут не будет ошибки. Разве не все равно, что тебя отделяет от смерти полчаса или полвека.

14) Хорошо помнить, что каждый день, час, это отсрочка от смерти. Тогда все внешнее, случающееся с тобой, получает неважное значение (что значит рана, болезнь, бедность, потеря друга в сравнении с смертью?), а за то употребление наилучшее остающагося времени получает самое огромное значение. Да, memento mori.

15) Записано в спальной книжечке много для Кр[уга] Чт[енiя], не перепи[с]ываю, не стоит. —

16) Человек — и все и ничто. В этом причина грехов.

17) Мы не знаем, что должно быть, и потому, когда поступаем с определенной внешней целью, то всегда делаем то, что было.

18) Свободен может быть человек, терпящий насилия, но никакь не совершающий их.

19) Чем утешиться в том, что только что начинаешь понимать, как надо жить, и начинаешь жить, — умираешь? A тем, что живешь не ты, а все человечество, все духовн[ое] живет Богом. Соединись с Ним — и не умрешь.

20) Любовь выводит из себя.

21) Грехи свои человек чувствует, как зло, и страдает от них, соблазны он уже не чувствует, a суевериями гордится.

22) Для общего дела наверное лучше делать каждому, что ему велено, а не то, что ему кажется хорошим.

23) Как только человек забыл или пропустил мимо ушей то, что ему велено, он непременно делает то, что было делано им или людьм[и] вокруг него, воображая себе, что он делает то, что сам выдумал.

24) Человеку велено увеличивать любовь (он веление это носит в сердце), а он устраивает удобства жизни. Все равно, как работнику велено сеять, сажать, а он забыл это или пропустил мимо ушей, а помнит то, что он ровнял поле, пахал, боронил, укатывал, и он пашет, боронует, укатывает поле с всходящей уже зеленью. Ему кажется, что его дело только в этом.

25) Дело жизни не в том, чтобы быть великим, богатым, славным, а в том, чтобы соблюсти душу.

26) Религия это — отношение с Богом. У идолопоклонника это есть, у самого ученого человека этого нет. И идолопокл[онникъ] неизмеримо выше.

27) Перейти из пережитой религии к новой — к новому отношению к Богу — не шутка, а трудное дело.

28) Материалисты определяют понятия понятиями более неопределенными, чем то, что они определяют.

29) Ложь необходима для гордости, для богатст[ва], для власт[и].

30) Смиренi[е] и сознание своего человеческого достоинства — одно и то же. Оно не совместимо ни с гордостью, ни с властолюбием, ни с богатством.

Вечер провел свежее. Читал, кажется, газеты. Хорошо говорил с Таней.

16 Дек. Опять оч[ень] тяжелая ночь. Бессонница, изжога. Встал; интерес[ный] разговор с Никитиным о медицине: О помогании людям, не зная, верно ли помощь; о том же, [что] ни страдан[ия], ни смерть, от к[оторых] они хотят избавлять, не зло, а главное, что не может быть хорошим делом дело, делающееся из корыстных целей. Теперь скоро 3 часа. Все та же изжога. Нехорошо. Читал Н[а] К[аждый] Д[ень] и Le crime d’obéir. Слабо.

Немного обедал со всеми. Читал Яп[онскую] книгу. Замечательно явно наивное развращение для своих целей народа посредством монополии воспитательного воздействия. У нас то же, только более скрыто. Вечер лучше. Спал лучше всех последних ночей.